— Из-за твоих манипуляций с абсентом, я теперь помню всё, — кисло заметила она. — Семнадцать лет, Данни.
— Долгий срок, — признал он.
— Да, — в задумчивости протянула она. — Будь у нас дети, то старший бы уже заканчивал обучение в школе.
— Да, у нас могли быть уже взрослые деть. Злишься на меня из-за этого?
— Нет, — честно призналась она. — Уже нет. Если я не забеременела в первые пять лет нашего брака, выходит, после «испанки» я лишилась не только обоняния. Может оно и к лучшему. Зачем детям такая семья, где мать расово неполноценная кровопийца? А если бы наши дети были похожи на тебя? Сейчас бы в школе их заклеймили за ненордическую внешность. Нет, Данни, ты прав, всё есть, как есть, другого не дано.
— Неужели уже ничего нельзя изменить? — с надеждой в голосе спросил он.
— Ничего, — отрезала она. — Рядом друг с другом мы потратили свои жизни впустую.
Тоска не отпускала ещё долгое время. Бремер забрал у Сандры сестру, дав Лили новое имя и других предков. Видимо, такова судьба — гессенские сёстры, в честь которых Александре и Елисавете дали имена, под конец своих дней тоже повздорили и больше не помирились. А может, во всем виноваты нацистские власти со своим дурным законом, кто теперь разберёт.
По радио передавали излияния новых идеологов о чистоте крови и кровообращении народа, а в голове Сандры стало закрадываться опасение, что во власть прорвались самые настоящие кровопийцы вроде неё самой, и теперь они меняют идеологию и порядки под себя. Вот только ей самой было абсолютно всё равно, чью кровь переливать — немца или поляка, еврея или француза. Кровь у всех красная. Даже у Бремера.
27
Жизнь шла своим неспешным чередом, но порой излишне замедлялась. Битый час Сандра простояла в очереди к мяснику, но вместо вожделенной говядины ей досталась только свинина — всему виною был дефицит продовольствия. В следующий поход в мясную лавку всё получилось ровным счётом наоборот — вместо свинины ей выдали говядину. В другой раз Сандра простояла в длинной очереди на улице в промозглую погоду два часа. Когда она дошла до прилавка, выяснилось, что последний кусок мяса уже продан. С трудом подавляя раздражение, Сандра добралась до дома. Даниэль уже успел вернуться с работы, и у порога спросил её:
— Что сегодня будет на ужин?
— Ничего, — раздраженно рявкнула Сандра, отшвырнув снятую обувь в угол.
— Да что я такого сказал? — недоумевал Гольдхаген.
— Ты ешь мясо, а не я. Вот сам и стой во всех этих очередях!
Когда по радио прозвучала речь Хесса, Сандра вновь не сдержала эмоций.
«Мы готовы, и в будущем, — вещал заместитель Хитлера по партии, — если понадобится, есть поменьше жиров, очень мало свинины, по несколько яиц, потому что знаем, что эта маленькая жертва будет жертвой на алтарь свободы нашего народа. Мы знаем, что валюта, которую мы таким образом сэкономим, пойдет на вооружение».
— Ублюдок, — выплюнула Сандра. — Вот и жри своё вооружение.
— Не надо так нервничать, — заметил Даниэль. — Оно того не стоит.
— Почему? Может, по твоей воле еда мне уже лет тринадцать как не нужна. Но почему я должна терпеть эти издевательства с карточками и очередями? У нас что сейчас, война или марка теряет цену? Зачем вооружение? Лично я ни с кем воевать не собираюсь. Я лишь хочу прийти в магазин, сразу зайти внутрь и быстро купить за собственные деньги всё, что мне нужно и скорее уйти домой. Я, что, так многого хочу от этой жизни?
Через несколько месяцев карточки ввели на масло, маргарин и сало.
Тревожные мысли закрались в душу, когда Сандра увидела, как с окраины города на восток движутся танки. Ей вспомнились слова Отто Верта о неминуемой проплаченной войне, что нацисты получили власть только для того, чтобы воевать. И самое скверное, что некоторые вещи, сказанные им в их последнюю встречу, уже сбылись.
Через два дня из Вены пришло объяснение происходящему: родная Хитлеру Австрия присоединилась к Третьей империи. Двадцать лет два немецких государства ждали этого момента. После Великой войны страны-победительницы взяли на себя моральное право запретить двум странам существовать в единых границах. Теперь же венские горожане радостно приветствовали германских военных с цветами, но канцлер Австрии сопротивлялся до последнего, пока в Вену не въехала тяжелая техника. Ни Британия, ни Франция не вспомнили о своих международных обязательствах и отстаиваемом им ранее «суверенном праве государства на независимость». Только Италию и СССР взволновало усиление объединенного немецкого государства. Лига Наций же скромно промолчала.
На работе Сандра услышала подлинную историю танкового триумфа от посмеивающегося секретаря городского совета:
— Вся танковая колона застряла на полпути около Линца.
— Почему?
— Почти половина машин вышла из строя на ходу. Чего удивляться, столько лет в стране не было ни войск, ни техники, что все уже и забыли, как её строить и водить. Да ещё и дорогу разбили. Говорят, когда вождь проезжал мимо Линца и увидел всё это стоящее великолепие, то сильно помрачнел. Пришлось грузить бронетехнику на платформы и везти железной дорогой до Вены. Триумфальное восшествие, не правда ли?
На сердце отлегло. Всё-таки Отто ошибся на счёт предстоящей войны. Германии нечем воевать. Весь свой милитаризм главнокомандующий Хитлер мог выразить только в многочисленных речах.
А министр по делам вероисповедания гордо заявил: «Национал-социализм есть волеизъявление Господа Бога», а «вождь — выразитель новой божественной воли», на что епископ Мюнстера возразил прямо и откровенно: «Дело Хитлера есть дело дьявола, а сам он слуга его и его орудие. У нацистов Бог лишь на устах, но в сердцах — бес». Было в этих словах что-то близкое к правде, ведь в одной из вестфальских деревушек все её жители по наущению уполномоченного по вопросам воспитания Альфреда Розенберга отреклись от Христа и обратились в язычество. Теперь они дружно поклонялись Одину, Тору и Фрейе на вновь заложенном языческом капище.
Новые власти забыли о предвыборных обещаниях следовать христианской морали. Это оскорбляло католиков, но не протестантов, и власть им благоволила. Большинство протестантов не видело ничего предосудительного в расистской идеологии, вспоминая, что сам Лютер был антисемитом. Католики же говорили: «Христианство не знает примата крови… В христианстве неоспоримые позиции занимает дух, для него раса никогда не была духовным, ценностным понятием, а немецкая раса — это такое же случайное творение, как и любая другая». Тогда штурмовики стали глушить церковные песнопения выкриками партийных гимнов. В судах фабриковались дела против католических священников, обвиняя их в гомосексуализме. Отныне в газетах церковь именовали не иначе как «бандой педерастов».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
