Дженни положила вилку.
— Позволь мне задать тебе один вопрос, — обратилась она к Грасиеле, — Если бы тут некому было разрезать для тебя мясо, как бы ты поступила? Ухватила весь кусок и откусывала бы прямо от него?
— Нет!
— Сидела бы голодная? — Грасиела только глянула на Дженни в ответ на эти слова. — Если бы ты была достаточно голодна, то спорим, ты бы придумала, как разрезать мясо. Ну, — продолжала Дженни, намеренно усиливая напор, — ты сейчас достаточно голодна?
Тай положил вилку и нож на тарелку, бросил на стол салфетку. Встал, нахмурив брови.
— Я хотел бы поговорить с тобой с глазу на глаз, — сказал он.
— Но мы же едим.|
— Прямо сейчас.
Повернувшись на каблуках, он прошествовал к двери и вышел во двор, залитый мягким предзакатным светом.
Дженни вытащила салфетку из-за воротника и тоже бросила ее на стол.
— Подумай, как воспользоваться этим ножом. И будь осторожна, а я скоро вернусь.
Ветхие лачуги выглядело чрезвычайно живописно в умирающем свете дня. Два мальчугана и собака бежали по изъезженному проулку — видимо, на запах жарящегося чили. Из соседней хижины доносился смех, и женский голос напевал ласковую мелодию колыбельной.
Дженни прошла по двору к деревянной повозке со сломанным колесом.
— Чего тебе?
Тай, упершись руками в бока, молча смотрел на нее. Солнечный сумрак позолотил его кожу, черты лица казались подчеркнуто твердыми и четкими. Глядя на него, Дженни почувствовала ненавистную ей слабость. Они еще не начали спорить, а она уже утратила преимущество.
— Ты требуешь от нее слишком многого.
Дженни прислонилась сбоку к повозке и сложила руки на груди.
— А ты предпочел бы подождать? Когда же, с твоей точки зрения, ей следует научиться управляться с едой самостоятельно? В двадцать лет? Пятнадцать? Двенадцать? Должна же она уметь обслуживать себя.
Закат отражался у Тая в глазах точками огня. Он умылся перед ужином, однако полоски пыли еще лежали в складках рубашки и куртки. От него пахло кожей, лошадью и потом — эти запахи у Дженни ассоциировались с лучшими из мужчин. Он был стройный и упругий, гибкий, как хлыст. Достаточно безжалостный, чтобы сделать что положено без лишних угрызений совести, достаточно самонадеянный, чтобы дотронуться до женщины ласковыми пальцами. Дженни хмуро отвернулась.
— Она богатая наследница, — заговорил Тай. — От дона Антонио Барранкаса она получит столько денег, сколько ей не истратить за всю жизнь. К тому же она наследница моего брата. Всю жизнь она проведет в окружении слуг. Они будут одевать ее, причесывать, подавать ей еду, предупреждать все ее желания.
Дженни нетерпеливо дернула головой.
— Так, но предположим, что по каким-то причинам всего этого не будет. Предположим, что весь этот прекрасный мир полетит ко всем чертям и ей придется жить своим умом. Какие у нее будут шансы выжить? У ребенка, который даже не умеет нарезать для себя мясо?
Наклонившись к Дженни, Тай положил ей руки на плечи и посмотрел в глаза.
— Послушай меня. То, что происходило с тобой, никогда не произойдет с Грасиелой. Она никогда не будет одинокой и заброшенной.
— Если мне придется ее воспитывать…
Тай приложил к губам Дженни палец, запрокинул голову и некоторое время созерцал высь небесную.
— Хорошо… Такого не случится, но предположим, что вышло так. — Тон у него сделался нетерпеливым и оттого резким. — Ты получила Грасиелу и воспитываешь ее. С чего ты начнешь? Куда вы обе поедете?
— Это серьезный вопрос?
Дженни подозрительно сощурила глаза. Осознав, что не в состоянии думать, когда его большие теплые руки лежат у нее на плечах, она высвободилась.
— Куда ты отвезешь ее, Дженни?
— Не знаю. — Сдвинув брови, она пыталась сосредоточиться. — Полагаю, что в Сан-Франциско. Найду там работу.
— А куда ты денешь Грасиелу, пока будешь на работе?
Тай достал из кармана куртки тонкую сигару, зажег ее и медленно затянулся.
Дженни уже раз сто обдумывала эту проблему и не могла ничего придумать. Девчонка не привыкла к улице, ее не оставишь одну, а представить себе работодателя, который терпел бы в доме еще и ребенка, Дженни не могла.
— Что-нибудь придумаю, — буркнула она.
— А где вы обе станете жить?
Тай посмотрел на огненный кончик сигары, потом перевел взгляд на неровные линии покосившейся хижины, которую они сняли на ночь.
— Если у тебя есть что сказать — говори, — предложила Дженни.
В груди у нее закипала злость. Она сама понимала сложность положения, но ей не нравилось, что Тай заставляет ее признать это вслух.
Тай близко наклонился к ней.
— Неужели ты веришь, что Маргарита хотела, чтобы Грасиела лишилась легкой и удобной жизни? Что она выбрала бы для своей дочери тяготы и лишения?
Дженни ничего не могла ответить. Нуждаясь в поддержке, она повернулась и поискала в небе звезду Маргариты.
— Она сказала, что, если Роберт не сможет или не захочет принять ребенка, девочку должна вырастить я. Именно это она заставила меня обещать.
Впервые с тех пор, как началась эта история с ребенком, голос Дженни звучал неуверенно. Вот проклятие, ведь это Тай постарался смутить ее.
— Маргарита умирала, Дженни. Она страшилась за ребенка и за себя. Ничего удивительного, что она мыслила не столь ясно, как обычно. К тому же, если она не получала писем от Роберта, значит, ей не было известно, что наш отец умер. Если бы она знала, что Кола Сандерса нет в живых, то, полагаю, не испытала бы приступа малодушия при мысли о том, чтобы доверить дочь моей матери. Она боялась только моего отца, и не без оснований.
Моя мать готова принять свою внучку и любить ее. Точно так же отнеслась бы она и к Маргарите, такой уж мама человек. Эллен Сандерс была моим кумиром, пока я рос, и она станет кумиром Грасиелы. Несчетное количество раз она вставала на мою защиту. Во имя помощи своим мальчикам она боролась с нашим отцом… да и со всем миром готова была бороться. Роберт должен был рассказать Маргарите о ма. Он должен был сказать, что наш отец никогда бы не принял ее, но она нашла бы поддержку в светлом и справедливом разуме нашей матери.
Если бы Маргарита знала, как все повернулось, она бы просто поручила тебе отвезти Грасиелу к Роберту, и все. Она была бы уверена, что мама примет ребенка, даже если Роберт по какой-то причине не сможет., Я никогда не поверю, что Маргарита хотела, чтобы дочь ее росла уличной девчонкой на задворках Сан-Франциско. — Взгляд Тая сделался жестким. — Неужели ты так поступишь с Грасиелой, Дженни? Лишишь ее безопасности и удобств? Образования? Прав ее рождения? Обречешь ее на лишения? Только из-за обещания, которое было испрошено по неосведомленности об истинном положении дел?
