Вдали показался мостик – он угадывался во мгле.
Доктор заглянул в канал. Вода в нем была черной, бездонной, но в ней замерли клочки человеческой жизни: старый башмак, консервная банка, бутылка...
– А у тебя здесь баба живет? – спросил рикша.
Леонид Моисеевич взглянул на него. Пригляделся.
Волосы белыми космами по плечам. А глаза такие прозрачные и светлые, словно летнее небо над Северным полюсом.
Страшные глаза.
Доктор не смог ответить на глупый вопрос рикши.
– Познакомишь? – спросил рикша. – А то у меня так давно бабы не было – страшно подумать.
– Вы ничего не сможете, – сказал доктор.
– А вот грязных шуток я не потерплю! – взревел рикша. – Ты можешь поплатиться, понял? Меня в Москве в цирке хотели показывать с научными целями за неутомимость, не веришь?
И тут же рикша улыбнулся и продолжал совсем другим тоном:
– Испугался, доктор? Я люблю людей пугать. Если людей не пугаешь, они тебя уважать не будут. А в сущности, люди должны быть братьями. И мои шутки могут показаться шутками дурного тона. Прости, доктор. Вот и Подьяческая. Тебе какую из них нужно?
– Вроде бы Большая, – сказал доктор. – В угловом доме должна жить моя знакомая. Навес над подъездом.
– В этом?
– Кажется, в этом. Вы подождете здесь?
– Не хочется мне тебя отпускать, – сказал рикша. – Могут и убить. Я лучше на лестничной площадке подежурю. Вы разговаривайте, мне ваши дела не интересны. Но охрана необходима. И ты не думай, что я слишком бдительный.
– Хорошо, – сдался доктор. – Подождите здесь, в подъезде.
Но заходить в подъезд не пришлось. Чумазилла как раз спешила им навстречу через мостик от Телеграфа.
Где-то она добыла синее пальто, широкое, но короткое. Ее туалет дополнял желтый берет и большие мужские ботинки.
– Здравствуйте! – закричал Леонид Моисеевич. – Вы меня помните?
– Как же не помнить, Леонид Моисеевич.
– А меня ты точно знаешь, – сказал рикша.
– По-моему, вы рикша, – сказала Чумазилла, – наша городская достопримечательность. Не имела чести на вас ездить, не по карману.
– А я бы на тебе съездил, – ответил рикша. – Я еще этого удовольствия не забыл.
– Оставим это, – строго сказала Чумазилла. – Я не выношу сексуальных домогательств даже в скрытой форме.
Непонятно, за что ее назвали Чумазиллой. Может, потому, что у нее пышные густые черные брови и усики над полной верхней губой.
Но она не кажется грязной.
– Роман откладываем, – вздохнул рикша.
– Что вас привело, Леонид Моисеевич? – спросила Чумазилла, будто не видя его спутника.
– Мне надо поговорить с вами конфиденциально, – сказал доктор. – Мы можем отойти?
Чумазилла удивилась.
– Вы не хотите при рикше разговаривать? Так чего же вы его сюда притащили?
– Вот именно, – подтвердил рикша. – А то получается, что притащил, защити, говорит, спаси, говорит, от разбойников, а теперь отказывается от признания.
– Так случилось, – сказал доктор. – Этот товарищ и в самом деле мне помог, а мне еще надо вернуться в Смольный.
– Тогда зайдем ко мне.
Доктор пошел к дому Чумазиллы, открыл дверь в подъезд и чуть склонился, приглашая Чумазиллу войти.
– А я как же? – крикнул вслед рикша.
Дверь в подъезд захлопнулась.
Чумазилла остановилась.
– Теперь вы можете рассказать?
– Мне нужен адрес Людмилы Тихоновой, – сказал Леонид Моисеевич.
– Зачем?
Чумазилла поджала губы и сощурила большие глаза. Видно, полагала, что так она выглядит страшнее.
– Можете ее не защищать, – сказал доктор. – Но я боюсь, что им с Егором может угрожать опасность. Клянусь вам.
– Постараюсь поверить, – сказала Чумазилла. – Давайте я вас провожу.
– Далеко отсюда?
– Не очень.
– Как бы мне отвязаться от рикши?
– Прикажите ему ждать здесь.
Когда они вышли снова на набережную, рикша стоял возле двери в подъезд.
– Значит, так, – обратился к нему Леонид Моисеевич. – Вы ждете меня здесь. Отсюда ни шагу.
– Это приказ? – спросил рикша.
– Считайте, что приказ, – сказал доктор.
– Слушаюсь! – Рикша усмехнулся и уселся на край тротуара.
Чумазилла повела доктора по Большой Подьяческой.
До дома с надписью «Salve» было шагов сто от угла. Рикше было несложно за ними наблюдать.
Но его не было видно.
Они вошли в подъезд.
– Я не могу гарантировать, – сказала Чумазилла, – что ваши друзья сейчас сидят дома. У нас был такой сложный и радостный день! Концерт, беседы... А по дороге сюда все очарование было погублено. Возле Биржи мы натолкнулись на обезглавленные трупы. Кто-то хотел, чтобы его жертвы погибли безвозвратно.
В подъезде было сумрачно, масляная краска полотнищами отваливалась от стен, и казалось, что пахло скисшим супом, хотя запахов в Чистилище не бывает. Струйка рыжих муравьев бежала по стене, как струйка крови.
– И кто они – не опознали?
– Кто? – Чумазилла забыла о том, что сказала минуту назад.
– Вы говорили о трупах.
Леонид Моисеевич начал взбираться по лестнице, и Чумазилла последовала за ним.
– Они были обезглавлены. Но Клюкин их узнал. Он подозревал неладное. Он примчался со своей охраной и понял – это Чаянов и Лариса Рейснер.
– Этого быть не может! – Леонид Моисеевич остановился. – Кто поднимет руку на Верховного вождя?
– Вы убеждены, что его избрали Верховным?
– Почти так же, как в своем имени, – ответил Леонид Моисеевич.
– Нам ничего не сообщают.
– На каком этаже они живут? – спросил доктор.
– На третьем. Еще один пролет.
– Вам нет смысла оставаться внизу.
– Разумеется, – согласилась Чумазилла, – только дайте перевести дух.
Они постояли на площадке, потом Чумазилла закричала:
– Егор, открывай, принимай гостей!
– Егор! – Леонид Моисеевич поднимался по последнему пролету.
Дверь отворилась.
– Какие гости! – обрадовался Егор.
За время, пока Леонид Моисеевич его не видел, молодой человек исхудал, лицо осунулось.
Жизнь здесь не красит, подумал доктор, но вслух ничего говорить не стал.
Люся встретила их в коридоре.
Они прошли в комнату, где стоял широкий диван, покрытый одеялами, стол, на котором лежали листы бумаги и несколько карандашей. У стены стоял книжный шкаф, старый, столетней древности, из красного дерева. Книги, которые в нем не поместились, лежали стопками вдоль стены.
– Такой дом был бы приятен и у нас, – сказала Чумазилла, и все ее поняли.
– Садитесь, – сказала Люся.
Леонид Моисеевич любовался ею, и не только потому, что она не потеряла стройной красоты, балетной прямоты спины и изысканной сухости щиколоток. Лицо ее, как и прежде, было простым, может быть, простоватым, но гармоничным и тонко очерченным, словно оно было мраморной копией живой Люси. Румянец ушел, пропал, но Люся припудрила щеки, а может, даже клала тон, чтобы казаться живее.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
