А «крупный московский вредитель» – Виктор Брусилов валялся на диване и корчился от дикой, непредставимой, чудовищной головной боли.
Светка
Возможно, ее технике обольщения еще не доставало некоторого блеска, зато энтузиазма было хоть отбавляй… Действовала она быстро и неистово…
Л. дель Рэй
Вечером, часов около семи, я позвонил Светке. И ничего не стал объяснять ей. Не потому, что, как сказал Альтер, телефон может прослушиваться – не мог он тогда прослушиваться, – а просто потому, что по телефону Светка мне бы не поверила и весь эффект приглашения был бы разом сведен на нет.
– Светка, – сказал я ей, – приезжай к нам как можно скорей. Лучше на такси. Плачу я.
– К вам или к тебе? – спросила она.
– К нам, – сказал я. – Бросай любые дела. Это важнее всего.
Светка молчала. Она иногда обнаруживала невероятное для женщины умение быть нелюбопытной.
– Так ты приедешь?
– Да.
– И еще одно. Никто не должен знать о том, куда ты сейчас едешь. Ты даешь мне слово?
– Да.
Что и говорить, Светка во время нашего диалога держалась еще эффектнее, чем я.
А звонок в дверь раздался примерно через час, и пружинящей изящной походкой покровительницы сердец и спортивных пьедесталов Светка шагнула в прихожую. Модная шелковая кофточка и джинсы дразняще облегали ее тело, а линялый цвет ткани и естественная бахрома внизу штанин подчеркивали сияющую новизну ее кроссовок. Кроссовки были Светкиной слабостью. Она могла приобретать их бесконечно.
Мы плохо продумали встречу и вышли все одновременно: из кухни Альтер с Аленой, из комнаты – я и Ленка. Дверь открывал я.
– Салют! – сказала Светка. – Ой, ребята, да у вас тут группешник! Вот это хохма, два тулупа в каскаде!
Светка любила пересыпать свою речь терминами фигурного катания, подобно тому, как старые моряки между фраз в разговоре влепляют названия частей корабля и звонкие морские команды.
Мы улыбнулись смущенно и все четверо нестройным хором ответили:
– Салют. Привет. Добрый вечер. Привет.
И Светка перестала улыбаться. Она даже сделала шаг назад, но, почувствовав спиной дверь, почему-то вдруг успокоилась. Я успел заметить, как расширились и вновь стали маленькими ее зрачки.
– А чего это вы все такие одинаковые?
– Вот именно, – сказал я, – чего это.
Помнится, я подумал тогда, как правильно мы остановили свой выбор на ней. Светка – удивительный человек. Не скажу, что всю нашу сногсшибательную информацию о наступлении коммунизма в ближайшие две недели она переварила с олимнийским спокойствием, но реакция ее была примерно такой же, как если бы ей предложили за так несколько пар японских кроссовок или сольный концерт в Мэдисон-Сквэр-Гардене. Для нее это было сопоставимо. И то и другое – радость. Просто радость, чистая, детская, ничем не омраченная. И только, когда мы перешли к делу, Светка начала что-то понимать. Конечно, ей было далеко до высоких рассуждений о судьбах мира, которыми мы без передыху занимались последние пять дней, но тревога наша ей передалась.
– Так значит, может появиться еще одна Светка Зайцева? Е-мое, тодес с перекруткой!
– Может появиться, – подтвердил я, – но не должна. А должен появиться труп.
– Труп? То-о-оже хорошо, – сказала она. – У вас выпить есть чего?
– Коньяк? Шампанское? – любезно предложил Альтер.
– Коньяк. И пожалуйста, французский, раз вы такие богатенькие.
– Французского нет, – грустно сказал Альтер.
– Врешь, – возразила Ленка. – Есть французский.
– Откуда?
– Ты в бутылку из-под «мартеля» ничего не наливал?
Альтер уже понял и кинулся на кухню. А я действительно не только не наливал ничего в ту «историческую» бутылку, но и плотно закрыл пробку, так что на донышке сохранилось достаточно благородного напитка.
В то время мы еще не разучились наслаждаться зрелищем работающего сибра, ну а Светкин восторг при виде множащихся бутылок и кроссовок (по ее просьбе мы еще и кроссовки в экспо-камеру подпихнули) мог быть сравним разве что с ликованием резвящегося полугодовалого щенка.
После первой рюмки все посерьезнели. После второй начались яростные споры о принципах работы сибра и возможных последствиях опыта. Третью рюмку пили только мы с Альтером и Светка. Четвертую – одна Светка. И пятую тоже только она. После шестой Светка решила снять джинсы.
– Зачем? – спросила Алена.
– Ну, а что ж я туда в штанах полезу? – обезоруживающе глупо, вопросом на вопрос ответила Светка.
– Все, – тихо сказал Альтер, – накрылся наш эксперимент.
– Ерунда, – возразил я.
Светка выдвинула новый аргумент:
– Зачем размножать старые драные штаны? Хорошо бы снять с трупа совсем новенькие джинсики. Дор-р-рожка «серпантин».
– Снять с трупа? – ошалело спросил Альтер.
– Ну не выбрасывать же?
И на этот вопрос мы не нашлись, что ответить. Потом я глотнул из бутылки и сказал:
– Дать тебе новые штаны?
Впрочем, никаких новых штанов у нас не было. Разговор был совершенно идиотский, и меня не покидало ощущение, что все мы сходим с ума. Надо было как-то заканчивать этот безумный диспут.
– Снимай, – сказал я, – снимай свои дурацкие джинсы, золотце ты мое.
Ладно бы сказать такое спьяну, но я был совершенно трезв.
Моя Малышка откинулась на диване, чтобы видеть меня за спиной Светки, и я был сражен таким знакомым мне властным прищуром любимых глаз и гневным полыханием серого огня в них. И еще я увидел, как точно таким же взглядом смотрит на Альтера Алена. Тошно мне стало, ох, как тошно!
А Светка, не вставая, стянула свои сделавшиеся бледно-голубыми от времени штаны, потом поднялась, слегка покачнулась и, расстегивая на ходу кофточку, подошла к сибру. Он был заблаговременно выращен нами до необходимых размеров, и Светке оставалось только шагнуть в раскрытый зев экспо-камеры. Рисуясь, театрально, словно начиная испанский танец, она повернулась к нам вполоборота и щелкнула пальцами. Ленка раньше других поняла немудреный смысл этого движения и поднесла нашей отважной испытательнице рюмку «мартеля». Выпили и мы с Альтером. Чисто автоматически я отметил, что две бутылки уже опорожнены, и мы наливаем из третьей.
А спектакль возле сибра продолжался. Очень картинно была опрокинута рюмка и не менее картинно, грациозным цыганским движением плеч сброшена кофточка. Даже гольфы Светка ухитрилась снять танцуя. Потом я закрыл глаза.
– Дурак, – сказала Ленка.
Быть может, она подумала, что это я изображаю восторг до потери сознания, но я ничего не изображал. Мне действительно не хотелось смотреть. На самом деле. И однажды уже было так, на той печальной памяти у Рюши Черного. Она тогда тоже «танцевала», и мне тоже было не до нее.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
