свободно наружу, к счастью мирных обывателей, нельзя, пусть и бывали жуткие инциденты – убийство персонала, захват заложников, коллективные побеги. Да и не больница это просто, а несколько громадных корпусов из красного кирпича, расположенные в пределах стен так, что на плане просматривается крест, так же, как в тюрьме Кресты города Санкт-Петербурга. Одного взгляда на краснокирпичную кладку, глухую серую наружную стену в три человеческих роста высотой (стена по периметру – дополнительная, а не основная защита, главная – стены корпусов и палат и слово «запрещено»), итак, одного взгляда достаточно, чтобы понять – что к чему. Фирма веников не вяжет. Хотя бы и потому, что такое занятие страдающим различными формами и разновидностями шизофрении не показано: «Для умственно сниженных больных, естественно, доступны лишь наиболее элементарные ручные работы, выполняемые минимальным числом однообразных приемов (например, простейшая сборка, клейка картонажа, стандартная окраска игрушек, ручная штамповка и т. п.). Для больных с волевой неустойчивостью простота и однообразие работы, как это видно из перечисленных их особенностей, служит прямым противопоказанием: организующее и стимулирующее влияние на них оказывают более сложные виды работ, которые отличаются красочностью, эстетическими элементами и дают возможность включать те или иные свои, индивидуальные творческие приемы (например, изделия из папье-маше, роспись по стеклу, дереву, глине, изготовление игрушек, муляжей наглядных пособий, искусственных цветов)».
О карательной психиатрии в середине шестидесятых годов пока не слыхали, иначе фильм «Кавказская пленница» не вышел бы на экраны: там и спецбольница, и алкаши в халатах застиранной серой фланели, и безумный доктор, и принудительное лечение нормального человека. Впрочем, если вдуматься, любая психиатрия – карательная, о том писано и в «Палате № 6», и в брошюрах, наподобие той, что здесь цитировалась, только писано не впрямую и не всегда сознательно. Человек получает по мозгам от государства, от исторического ли процесса, от конкретной личности и, перемогая боль, уходит в себя, а там столь же неуютно, выстужено, как и снаружи. Но где оно, надёжное и уютное прибежище? А доктора процедурами, беседами, таблетками, будто зверька из норки (положат лакомство и ждут), пытаются выманить человека наружу, ибо человеку негоже существовать в одиночку, он – животное коллективное. И порой даже выманивают. Называется – ремиссия, называется – подлечили. А потом – всё заново.
По утрам в поликлинику
Всё спешат шизофреники.
Среди них есть ботвинники
И кавказские пленники.
Паучки и карасики,
Светлячки и лучинки.
А приятель мой – часики,
Лишь вчера из починки.
Пел Евгений Клячкин в те же шестидесятые годы, называлось «Ещё одна фишка».
Баллада о том, как одна принцесса раз в два месяца приходила поужинать в ресторан «Динамо»
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна…
А. Блок
Кивал с эстрады ей трубач,
Сипел трубой, как в насморке.
Он и прозвал её, трепач,
Принцессой с Нижней Масловки.
Он подтянул, трепач, штаны,
И выдал румбу с перчиком,
А ей, принцессе, хоть бы хны,
Едва качнула плечиком:
Мол, только пальцем поманю —
Слетятся сотни соколов…
И села, и прочла меню,
И выбрала – бефстроганов.
И все бухие пролетарии,
Все тунеядцы и жульё,
Как на комету в планетарии
Глядели, суки, на неё…
Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра-да,
Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра!
Бабьё вокруг, издавши стон,
Пошло махать платочками,
Она ж, как леди Гамильтон,
Пила ситро глоточками.
Бабьё вокруг – сплошной собес! —
Воздев, как пики, вилочки,
Рубают водку под супец,
Шампанское под килечки.
И, сталь коронок заголя,
Расправой бредят скорою,
Ах, эту б дочку короля
Шарахнуть бы «Авророю»!
И все бухие пролетарии,
Смирив идейные сердца,
Готовы к праведной баталии
И к штурму Зимнего дворца!
Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра-да,
Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра!
Душнеет в зале, как в метро,
От пергидрольных локонов.
Принцесса выпила ситро
И съела свой бефстроганов.
И вновь таращится бабьё
На стать её картинную —
На узком пальце у неё
Кольцо за два с полтиною.
А время подлое течёт,
И, зал пройдя, как пасеку,
Шестёрка ей приносит счёт —
И всё, и крышка празднику!
А между тем, пила и кушала,
Вложив всю душу в сей процесс,
Благополучнейшая шушера,
Не признающая принцесс.
Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра-да,
Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра!
…Держись, держись, держись, держись,
Крепись и чисти пёрышки,
Такая жизнь – плохая жизнь —
У современной Золушки.
Не ждёт на улице её
С каретой фея-крёстная…
Жуёт бабьё, сопит бабьё,
Придумывает грозное!
А ей не царство на веку —
Посулы да побасенки,
А там – вались по холодку,
«Принцесса с Нижней Масловки»!
И вот она идёт меж столиков
В своём костюмчике джерси…
Ах, ей далёко до Сокольников,
Ах, ей не хватит на такси!
Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра-да,
Румба, та-да-ра-да-ра-да-ра!
<1967>
Глава очередная
История, которая имела место в Петровском парке и около него (часть первая)
Первая трамвайная линия в Москве. – Там, где раскинулся «Городок художников». – Стадион «Динамо» на все времена. – Лабухи. – Ресторанное меню 1967 года
Слова, говаривал некий умный человек, сродни фанерным ящикам или коробкам из картона. У них разная вместимость, и служат они по-разному, какие дольше, какие нет. Это и потому, что разнятся материалом, и потому, что некоторые востребованы, а некоторые годами и десятилетиями пребывают, возвышаясь на полке. И ещё оттого, что наполнены они разным смыслом, бывает – набиты до отказа, и содержимое тщательно утрамбовано. Иногда отслуживший своё прежний смысл вытряхивают, а в коробку или в ящик на подстилку из семантики укладывают новый смысл. Внешний вид не изменился, а внутри – совсем другое. Отсюда – и обманчивое впечатление, будто знаешь, что же там внутри, и необходимость, а как иначе, коробки и ящики иногда переставлять, хотя бы для того, чтоб заглянуть под
