За спиной вора вдруг раздался рык. Яшка пригнулся и отпрыгнул в сторону, а там, где он стоял мгновение назад, преследователи увидели огромную медвежью морду. В раззявленной пасти тускло блеснули желтые клыки, каждый размером с добрый нож, а между ними трепыхался язык, красный с синими прожилками, как кусок свежего мяса. Черный нос, размером с два кулака, смахивал на поросячий пятак, а в маленьких угольках глаз, казалось, отсутствовали зрачки. Людей обдало запахом затхлости, мертвечины. Медведь поднялся на задние лапы и задрал вверх передние, показывая, что росту в нем за три метра.
Ружье в руках монаха Михаила задрожало, он попятился. Васька упал на колено, целясь зверю в грудь.
Рожин мыслил стремительно: Яшка почуял косолапого и решил вывести его на преследователей, чтоб в суете смыться, ну да не бывать этому!.. Не обращая внимания на медведя, толмач вел стволом вора. Яшка уходил по беломошному бору, как заяц от лисы, прыгал, петлял, метался зигзагами. Но редкие деревья не давали укрытия, Рожин задержал дыхание и выстрелил. Вор споткнулся, упал, вскочил, пробежал еще метров пять, снова упал и, барахтаясь во мху, как в болоте, пополз к окраине бора. Толмач бросился за ним.
Шарахнул мушкет Лиса, медведь покачнулся, опустился на передние лапы, снова рыкнул и грузно побежал на стрельца. Мох под его лапами трещал, словно ткань рвалась, земля от тяжелой поступи содрогалась.
— Да стреляй же! — заорал Васька, бросив ружье и выхватив саблю.
Бежать от медведя было некуда, на открытом пространстве зверь легко настигнет человека, Васька это понимал и, обливаясь потом, готовился встретить зверя колющим ударом сабли в грудь. Может, повезет попасть между ребер в сердце…
Бабахнул мушкет монаха. Медведь уже добежал до стрельца, ударом лапы смел его с ног, отбросив шагов на пять. Лис даже порезать зверя не успел, а, катясь кубарем по мху, саблю и вовсе выронил. Но зверь не стал его добивать, резко развернулся и прыгнул на монаха.
Рожин торопился, но приближался к вору осторожно, пригнувшись. У Яшки оставался мушкет и пистоль, и выскочить животом на пулю толмачу не хотелось. Рожин не столько свою жизнь жалел, сколько боялся того, что, случись ему помереть, душегуб уйдет. Отлежится, оклемается и снова примется за старое — грабить, убивать да насильничать. А тут, в Кодском городке, лила по Алексею слезы Настя Богданова, места себе не находила. И кто ж, кроме Рожина, ее защитит, от бед убережет?.. Рожин должен был уцелеть, чтобы не дать выжить Яшке Висельнику.
Толмач опасался вполне справедливо. Вор лежал в небольшой ложбинке на спине, выставив перед собой мушкет. Пуля толмачовского штуцера угодила ему промеж лопаток, может быть, повредила позвоночник, потому ноги у вора и отнялись, но руки еще хозяина слушались. Рожин вовремя разглядел, как над холмиком белого мха покачнулась черная дыра мушкетного ствола. Толмач упал, ружье Яшки харкнуло огнем, пуля просвистела у Алексея над головой. Рожин кувыркнулся, вскочил на ноги и, не давая вору времени поднять пистоль, прыгнул вперед, замахиваясь штуцером, как дубиной. Удар приклада пришелся Яшке в грудь. Руки вора застыли, из правой выпал пистоль. Он начал дрожать всем телом, замотал головой, захрипел, но вдруг оскалился и замер, глядя застывшим взглядом на своего губителя, будто сказать хотел, что на том свете они еще свидятся.
— В аду тебя заждались, — прохрипел Рожин, тяжело дыша, затем, вспомнив несчастного старика в селении Елизарово, добавил: — Ну вот, Федот Тихонов, отомстил я за девок твоих, а ты сомневался…
Но на разговоры времени не было. Толмач вскинулся, оглянулся и бросился товарищам на помощь.
Медведь убил монаха одним ударом лапы. Полосонул когтями по шее, выдрав позвонки и порвав вены. В морду зверю ударил фонтан крови, от чего он еще сильнее разъярился. Медведь разгребал тело монаха, словно в куче мусора съестное искал. Ошметки изодранной рясы и куски плоти разлетались во все стороны. Над беломошным бором повис сладковатый запах крови и потрохов. Васька Лис, глядя на медвежье пиршество, трясущимися руками заряжал мушкет. С третьего раза ему удалось закатить в ствол пулю и придавить ее пыжом. Он вскинул ружье и, проклиная все на свете, выстрелил. Пуля угодила медведю в бок, зверь дико рыкнул, бросил то, что осталось от монаха, и обратил морду к стрельцу. Шерсть на носу зверя слиплась, кровь капала с клыков, а черные глазки по-прежнему ничего не выражали, словно то не глаза были, а дырочки, за которыми начиналась вечная ночь. Васька Лис понял, что пришел его последний час, попятился, за что-то ногой зацепился и рухнул во впадину меж двух деревин. Мушкет стрелец держал перед собой, и теперь ружье уперлось в оба ствола, создав последнюю преграду между зверем и его жертвой.
— Р-о-о-о-о-ж-и-и-и-и-н! — заорал Васька так, что на мгновение перекрыл медвежий рык.
Толмач, подхватив на бегу саблю стрельца, несся прямо на медведя, а зверь, на Рожина внимания не обращая, уперся лапами в Васькин мушкет и где-то даже с любопытством заглянул в ложбину, мол, кто это тут так орет?.. Ствол ружья под тяжестью зверя согнулся, жалобно треснуло дерево приклада. Васька Лис, ни жив ни мертв лежал, не шевелясь, глядя на мокрый от крови пятак в пяди от своих глаз, и молил Бога, чтобы медведь убил его быстро, а не начал обгладывать лицо.
Рожин, держа саблю двумя руками, не добежав до зверя пару метров, прыгнул и рубанул медведя сверху, вложив в удар всю силу. В шее косолапого что-то хрустнуло, голова резко накренилась и уперлась носом стрельцу в лоб. Васька Лис дико завизжал, вцепился в липкие ноздри пальцами, пытаясь отодвинуть от себя медвежью морду. Зверь хрюкнул и попытался встать, но толмач рубанул ему по шее снова, и еще раз, и еще, пока не перерубил последнюю жилу. Споткнувшись об Васькин мушкет, окровавленная медвежья башка свалилась стрельцу на грудь, из приоткрытой пасти вывалился, как дохлый слизняк, язык. Стрелец, отталкивая от себя отрубленную голову руками и ногами, полез наружу. Выбравшись, Васька на четвереньках отбежал метров десять, не в силах встать, опрокинулся на спину, хватая ртом воздух.
— Господи, Господи, Господи… — бормотал он.
У Рожина тоже подкашивались ноги. Он опустился на бревно, рядом с медвежьей тушей, дрожащей рукой вытер со лба пот.
— Живой? — хрипло спросил толмач стрельца.
— Господи, славлю Тебя за спасение!..
— Живой, значит…
И тут туша медведя шевельнулась. Молитва в устах Васьки Лиса оборвалась, он резко сел и уставился на зверя. Рожин поднял на медведя глаза, перевел взгляд на саблю в своей руке. В свете солнца медвежья кровь на лезвии клинка играла бликами, как в камне-самоцвете рубин.
