У опор сруба лежала лестница, а дальше, как раз напротив дверцы амбарчика, на земле был выложен квадрат из обтесанных бревен, а между ними чернело пятно кострища. Рожин потрогал холодные угли, принюхался, сказал задумчиво:
— Вчера жгли.
Затем подошел к лабазу, поднял лестницу, взобрался, щеколду с дверцы снял, дверцу тихонько открыл. И замер, внутрь амбарчика глядя.
— Чего там? — Ваське Лису не терпелось и самому взглянуть, что в лабазе хранилось.
— Это не лабаз, — ответил Рожин севшим голосом. — Это ура-сумьях.
— Как-как? — не понял монах Михаил, да и стрелец на толмача уставился вопросительно.
— Остяки и вогулы такие срубы для мертвых ставят, — начал пояснять Рожин.
— Час от часу не легче! — выпалил Васька Лис и от сруба попятился. — Избушка на курьих ножках! Не лешачий дом, так ведьмовская пекельня!
— Да не ори ты! — одернул его толмач.
— Просвети, Алексей, об чем толкуешь? — попросил брат Михаил, не обращая на стрельца внимания.
— Когда остяк или вогул умирает, ему родня иттерму из щепки вырезает, болванчика небольшого. В меха и арсыны его заворачивают и кладут в сас-тотап, это навроде берестяного гробика. Потом этот гробик в ура-сумьях запихивают. Иноверцы считают, что до воскрешения в младенце душа умершего в иттерме живет, часа своего ожидает. Вместе с болваном в сас-тотап кладут волосы умершего, чтобы его душа из волос в чурбана перешла, и серебряную монету, чтобы солнце душу не покидало.
— Ох, и намудрили, убогие, — с улыбкой произнес брат Михаил, успокаиваясь.
Монах даже пожурил себя в мыслях, что позволил языческой жути тень на сердце навести. Но Рожину было не до смеха. Из ура-сумьях он извлек берестяной короб, снял крышку. Чурбан был вырезан из сосновой ветки, без рук, только голова бороздкой обозначалась, и облачен в лоскут медвежьей шкуры. Толмач вынул иттерму и тщательно ощупал, словно искал что-то.
— А если у болвана отнять монету, то душа умершего не сможет в младенце возродиться, и станет он пауль-йорута — демоном, — продолжил Рожин.
— Ну а нам-то что? — спросил Васька Лис недовольно, по сторонам озираясь. — Клади его на место, да пошли отсель живее.
— А то, Вася, что при этом болване монеты нет. А еще праздничное сукно с него содрали, вон валяется, и в кусок медвежьей шкуры нарядили. И значит это, что растревоженная душа умершего бродит по округе, живя одним желанием — мстить. А поскольку шкура медведя на нем, то бродит по округе не соболь, не лось, и даже не волк, а сам Консенг-ойка.
— Когтистый старик! — поразился Васька Лис, вмиг вспомнив рассказы толмача о вогульском пятидушии.
— Он самый, — подтвердил Рожин.
— Вот же влипли!..
— Медведь, что ли? — спокойно спросил монах и с улыбкой на Ваську Лиса глянул. — Нет, медведь — зверь Божий, праведника не тронет, а вот грешника может задрать.
— Ну да, меня, значит, задерет, а тебя обойдет стороной! — зло процедил стрелец. — Только вот я хоть и грешен, да еще пожить хочу, грехи замолить и вообще…
— Хватит, — прервал их Рожин. — Надо монету болвану вернуть.
— Может, Яшка ее прикарманил? — предположил брат Михаил.
— Яшка не стал бы болвана переодевать, ему-то откуда знать такое? — не согласился толмач. — Тут без шамана не обошлось.
— Неужто Агираш? — усомнился стрелец. — Ты ж говорил, что он на Калтысянку подался.
— Может, и не сам, так научил кого-то из местных, — ответил Рожин.
— Наслышаны мы про вашего Агираша, — задумчиво произнес монах. — Только почто ему демонов плодить?
— Агираш с Медным гусем в камлании грядущее зреть способен. Вот и узрел, что за Яшкой следом мы сюда забредем. А потому душу умершего на медведя навел.
— Так ты всерьез про медведя? — удивился монах.
— Да уж куда серьезнее! — вспылил Лис. — Видели мы, что косолапый с вором сделал да с двумя пулями в груди ушел себе и пропал, словно в воздухе растаял. Ни крови, ни туши, ни пука!
— Хм… Стало быть, правду народ кажет: зачарованный лес, раз остяки тут по старинке шаманят, — произнес брат Михаил и по сторонам с опаской оглянулся.
— Есть у кого серебряная монета? — спросил Рожин. — Надо болвану под одежу засунуть, тогда его душа успокоится.
Монах покачал головой, мол, откуда у нашего брата мирское?
— Где ж такую роскошь раздобыть! — фыркнул Васька и отвернулся.
— Вася, не жмись, — настаивал толмач.
— Да нету, отвяжись!
Рожин вздохнул, аккуратно положил иттерму в берестяной гробик, вернул сас-тотап в амбарчик, закрыл дверцу, спустился, снял с плеча штуцер, проверил заряд.
— Ну тогда проверьте мушкеты, чтоб не подвели, — мрачно произнес он. — Дай Бог, пронесет… Пошли.
И тут над бором гулко хлопнуло, словно порыв ветра парус рванул — беркут снялся с дерева. Он греб воздух крыльями размашисто и мощно, словно воду веслами. Быстро набрав высоту, птица раскинула крылья-паруса и поплыла над бором по кругу.
— Нас он не опасался. Что-то другое его спугнуло, — заметил Рожин.
Минуту толмач вслушивался в тишину бора, а затем различил неясный шорох. Рожин поднял штуцер, стрелец и монах, на толмача глядя, тоже ружья вскинули. Шорох становился громче, перерос в хруст, и всем стало ясно, что это беломошное покрывало хрустит под чьими-то ногами, а может и лапами. Монах Михаил зашептал молитву, Васька Лис глубоко вдохнул, крепче мушкет сжал.
В следующее мгновение в дымке показался силуэт здоровенного мужика, он шел спиной вперед, не оглядываясь, будто на затылке запасную пару глаз носил.
— Стоять! — крикнул Рожин.
Мужик замер, неторопливо обернулся, руки развел, давая понять, что сопротивление оказывать не собирается, но мушкет бросать не торопился. Толмач, а за ним стрелец и монах осторожно двинулись вперед.
Черная борода вора все так же торчала двумя клинами, глаза из-под густых бровей смотрели без страха, но напряженно, а шрам, порвавший левую бровь и щеку, побагровел, кровью налился, будто дождевой червь на лицо заполз, да там и остался.
— Мушкет бросай! — приказал Рожин и стволом штуцера на дырявую шапку вора качнул. — Второй раз не промажу.
— Так вот кто мне шапку попортил, — Яшка криво усмехнулся. — Добрая вещь была.
— Мушкет на землю, а то я тебе сейчас и башку попорчу, — мрачно заверил Рожин, добавил товарищам: — Живым возьмем. Пусть кодчане его судят.
Вора и толмача разделяло метров десять, монах Михаил стоял от Рожина по левую руку, стрелец по правую. А Яшка не торопился, тянул время, будто ждал чего-то, и Рожин это понял, но поздно.
За спиной вора вдруг раздался рык. Яшка пригнулся и отпрыгнул в сторону, а там, где он стоял мгновение назад, преследователи увидели огромную медвежью морду. В раззявленной пасти тускло блеснули желтые клыки, каждый размером с добрый нож, а между ними трепыхался язык, красный с синими прожилками, как кусок свежего мяса. Черный нос, размером с два кулака, смахивал на поросячий пятак, а в маленьких угольках глаз, казалось, отсутствовали зрачки. Людей обдало запахом затхлости, мертвечины. Медведь поднялся на задние лапы и задрал вверх передние, показывая, что росту в нем за три метра.
