— Поджигай и думай о своем страхе. Как воск натопится, быстро выливай его в воду.
Васька свечу принял, перекрестился, от лучины поджег, дождался, когда свеча натопит ложбинку жидкого воска, и резко плюхнул его в миску с водой. Оба стрельца склонились над миской и, затаив дыхание, смотрели, что получилось.
— Это ж… Это ж собака? — удивленно произнес Васька Лис, разглядев в застывшей кляксе воска форму пса.
— Похоже, что собака, — согласился Игнат.
— Да разве ж мне после медведя стоит собаки опасаться? — еще сильнее удивился Лис.
Игнат пожал плечами, подумал, ответил:
— Рожина поспрашивай, что остяки про собак кажут.
— Это дело, спрошу! — согласился заметно повеселевший Васька.
Образ врага-пса позабавил и успокоил Лиса, а потому, от своих бед отстранившись, он, наконец, заметил, что и товарища тоже что-то гложет. Заглянув другу в глаза, Василий спросил:
— А ты? Ты-то чего ходишь мрачнее тучи?
Игнат помялся, ответил:
— Мы когда вора брали… В общем, пришлось мне с ним на ножах рубиться. Вора я порешил, а когда вечером в баню пришел да разделся, увидал, что мой шнурок-оберег порван.
— Ну, тоже мне беда! Завяжи по новой! — беззаботно отмахнулся Васька.
— Не получается, брат, — печально отозвался Игнат. — Концов не хватает.
— Как это?
— А так, что будто от шнура часть отхватили, не сходится он на пузе.
— Это как же такое может быть? — удивился Лис.
— Кто знает, может, так же, как твой Когтистый старик без головы ходил.
Вася надолго задумался. Игнат сидел рядом, глядя на носки своих башмаков, и размышления товарища разговорами не прерывал. Наконец Лис поднял на друга глаза, сказал серьезно:
— Игнат, может, тебе тоже надо переполох вылить?
— Нет, — Недоля покачал головой. — Не хочу я знать, какая смерть меня ожидает. Зачем мне это? Ежели шнур-оберег не сходится, стало быть, я свое пережил. Давно уже мне судьбой сгинуть полагалось, а оберег все лихо от меня отводил.
— Ты это брось! — встрепенулся Васька. — Ты чего это?! Я ж без тебя никуда! Как я без тебя-то?..
Игнат поднял на товарища глаза, грустно улыбнулся, встал, похлопал его по плечу и направился к выходу. У двери задержался, оглянулся.
— Ты отходи быстрее, завтра выступаем, — сказал он и покинул келью, оставив друга размышлять над своими словами.
Наутро Васька Лис чувствовал себя почти нормально. Первым делом он разыскал Рожина и спросил его, нет ли каких поверий у местных, связанных с собакой. Толмач надолго задумался, затем ответил, что когда-то слышал, будто остяки, что живут по Оби ниже Северной Сосьвы, поклоняются какой-то Амп-ими, что переводится как женщина-собака. Что это значило, Рожин не ведал, но Лиса вполне устроил ответ толмача, потому как ни собак, ни баб он не боялся. Васька с легкой душой отправился к сотнику и доложился, что здоров и готов присоединиться к отряду.
Игумен Макарий и пресвитер Никон справили панихиду по убиенным монахам, как раз три дня от брани с ворами минуло. Рядом с могилой Демьяна Перегоды еще шесть могил с голбцами появились — одолел Кодский городок лиходеев, но за победу жизнями пришлось заплатить.
Мушкет Ваське Лису медведь испортил, так что для стрельбы он стал не пригоден, но от воров осталось много трофеев, и стрелец подобрал себе новое ружье. В порохе и свинце теперь тоже недостачи не было, а провизии игумен Макарий тобольчанам отгрузил по-барски, от многого даже отказаться пришлось, чтобы струг не перегружать.
Сборы затянулись до обеда. Провожать гостей вышел почти весь Кодский городок. Мужики шапки снимали, тобольчанам кланялись, заверяли, что таким гостям завсегда рады будут, бабы калачи да пироги в руки пихали.
Марфа и Игнат Недоля долго стояли друг перед другом, не произнося ни слова. Глаза девушки набухли слезами, губы вздрагивали, но она сдерживала себя. Наконец Игнат привлек ее к себе, по-отечески поцеловал в лоб.
— Ступай, — тихо сказал он. — Не кручинься. Даст Бог, еще свидимся.
Но Марфа девичьим сердцем чуяла, что Игнат прощается с ней навсегда. Она заглядывала стрельцу в глаза, ища в них опровержение своему чутью, но находила там лишь тоску и обреченность. Девушка отвернулась и медленно пошла по причалу, Игнат рассеянно смотрел ей вслед.
Дочь кузнеца Настя Богданова тоже спустилась к пристани. Она стояла с непокрытой головой, теребя платок, и смотрела, как Рожин крепит на струге короба с припасами. Алексей почувствовал ее взгляд, оглянулся. Русая коса девушки на солнце отливала медью, словно языки пламени по ней пробегали, а глаза блестели, искрились, как самоцветы, будто девушку изнутри сияние наполняло.
Рожин спрыгнул со струга на причал, подошел, неловко улыбнулся, помялся, удивляясь своему смущению. Потом взял себя в руки, Настю привлек, обнял. Девушка тут же прижалась к нему, и Алексея вдруг охватило давно забытое чувство дома, чего-то до истомы в сердце родного. Он вспомнил, как еще мальчишкой забегал в горницу и мать хватала его на руки и прижимала к груди. Вспомнил сестер, для которых еще отроком стал отцом, как они штопали ему одежу и готовили снедь, чтоб брат на пустой живот за работу не принимался… Вспомнил и понял, что вот здесь и сейчас он, наконец, нашел себе новый дом.
— Настя, — сказал Рожин, глядя девушке в глаза. — Мы дело доделаем, и я вернусь. Насовсем.
Девушка смотрела на Рожина распахнутыми глазами, еще не смея поверить в свое счастье, потом по-детски шмыгнула носом, охнула и уткнулась лицом в грудь своего избранника. На террасе кузнец Трифон, глядя на дочь и Рожина, тихо улыбался в бороду.
Под благословение игумена Макария, струг тобольчан отчалил.
— Погостили, пора и честь знать, — сам себе сказал Мурзинцев. — И так почти на две недели задержались.
К вечеру прошли два с половиной десятка верст. Миновали остяцкий Нанга-вош — Лиственный городок. Селение ютилось в ложбине между двух покатых холмов, укутанных в мягкую парчу осиновых и березовых боров, словно ладанка меж женских грудей. Затем миновали пару крохотных промысловых поселков, юрт на десять каждый, но до Шоркан-воша, остяцкого городка душ на сорок, добраться не успели. Разбили лагерь, заночевали, утром двинули дальше. Ближе к Шоркан-вошу все чаще встречали на реке местных. Остяки тут, привычные к березовским дозорам, от русских не шарахались, с некоторыми Рожину даже парой слов удалось перекинуться, хотя ничего нового они ему и не поведали, а стоило упомянуть Агираша, местные сразу замолкали или давали понять, что о шамане ничего не знают.
У Шоркан-воша по берегу местная детвора тоже рыбу самоловами удила. Остяки — рыбаки от рождения, их карапузы рыбачить учатся раньше, чем первые слова произносят. Но отойдя от Шоркан-воша всего на десяток верст, путники заметили, что Обь опустела. Только у правого берега одинокий обласок бежал по воде тобольчанам навстречу. Старый остяк в лодке налегал на весло со всей силы. Рожин окликнул гребца, спросил, куда это он так торопится.
