— Я что, вся такая? — спросила дрогнувшим голосом.
— Вся, — подтвердил я.
— И лицо?
Я только кивнул. Это-то и было самым страшным. Стоял в трех шагах от нее, огромный и тупой, как Тинки-Винки, и не знал, чем помочь. Только кивал в ответ и бормотал:
— Даже волосы.
— Ужас! — сказала Маришка и поправила плащ. — Это все чай!
Я немедленно вспомнил маленькие запотевшие стаканчики на подносе и предостерегающий шепоток писателя. Но все-таки сморозил — от растерянности:
— Какая связь? Чай был красный, а ты — фиолетовая…
— Ты не понимаешь. Ты вообще слушал, что говорил толстяк на сцене?
В этот момент она снова была сама собой — супругой, заботливо вправляющей своему мужу-тугодуму вывихнутые мозги. Но при этом — непереносимое зрелище! — оставалась до корней волос, до кончиков ногтей и до белков глаз — фиолетовой. От макушки до пяток, различие наблюдалось только в оттенках. Глаза и губы были светлее кожи лица. Еще светлее — волосы и ногти. Они как будто светились в подступающих сумерках.
— Пытался. Меня писатель отвлекал. Пока слушал — вы вроде заповеди выбирали. Демократическим путем.
— Заповеди… — Ее зубы обнажились в усмешке. Мне уже доводилось видеть такие зубы — в детстве, у бабушки на даче, в обломке зеркала, пристроенном над рукомойником. В дни, когда поспевала черника. — А что такое цветодифференцированная эсхатология — понял? Дай сюда календарик!
— К-какой?
— Какой! Ты что, боишься меня? Думаешь, это заразно? — Маришка первая сделала шаг навстречу, не церемонясь, запустила руку мне во внутренний карман куртки. — Так и есть! — сказала она, и рука, сжимающая закладку-календарик, безвольно опустилась. Маришка слепо сделала несколько шагов в сторону и остановилась, наткнувшись на ограждение моста. Я оказался рядом, как раз вовремя, чтобы услышать болезненный шепот:
— Мы не просто выбирали заповеди. Мы распределяли цвета. Каждой заповеди — свой цвет. Наглядное греховедение. Убийство — красный, воровство — оранжевый… Выбирали, руки тянули, спорили… Думаю, один толстяк заранее знал, чем все закончится. На! — Бумажная полоска ткнулась мне в ладонь. — Посмотри там на фиолетовый.
Недоумевая с каждой минутой все сильнее, я прищурился на календарик. Вернее, на его оборотную сторону. И в рассеянном свете прожекторов разглядел наконец слова, напечатанные мелким шрифтом поперек градиентной цветовой шкалы.
Сверху закладки на красном фоне было написано — «убийство», ниже, там, где красный цвет перетекал в оранжевый — «воровство»… Я заглянул в самый низ радужной раскраски и с трудом разобрал на темно-фиолетовом черные буковки, сложившиеся в ПУСТОСЛОВИЕ.
— Что за чушь? — заторможенно спросил. — Что общего между убийством и пустословием? Разве это грех?
— Как видишь, — безрадостно иронизировала Маришка, ссутулясь над ограждением моста.
— В любом случае… — Я попытался сосредоточиться и начать мыслить здраво. — Даже если грех, пусть смертный, все равно, каким образом…
Но Маришка не слушала, только причитала тоскливо:
— Что же делать? Что делать? — И вдруг заявила: — Мне же завтра работать!
Я хотел было сказать, что диджей на радио — не то же самое, что диктор на ТВ, цвет кожи особого значения не имеет. Но на всякий случай промолчал. Чай по-самаритянски я, конечно, не пил, и все-таки… Не хватало еще пофиолетоветь обоим! Предложил только:
— Может, мороженого?
Ей-богу, это было лучшее из того, что пришло мне в голову в тот момент.
Пока бегал к метро и там метался минут десять вверх и вниз по Настреженке, распугивая прохожих, в поисках открытого киоска с мороженым, небо потемнело окончательно.
— Вам какое? — спросила пожилая мороженщица. — Есть шоколадное. Есть еще с карамелью, с клубникой…
— А нет у вас чего-нибудь чисто белого? — спросил я. — Без добавок?
Тяжелые брикеты пломбира с давно неактуальным ценником в «48 копеек» холодили ладони и оттягивали карманы куртки. Преодолев половину моста, я перешел на шаг и огляделся. Маришки нигде не было.
Сердце неприятно подпрыгнуло в груди, когда я не обнаружил ее в том месте, где мы расстались. «Опоздал!» — пронеслась в голове отчаянная мысль.
Я перевесился через перила. Черные после заката воды Москвы-ре-ки казались зловещими. Капелька растаявшего пломбира медленно скатилась по запястью и полетела вниз к воде, мгновенно пропав из поля зрения.
А ведь, подумалось, если бросить туда, допустим, камень, всплеска никто не услышит…
— Але!
Я обернулся на нетерпеливый оклик.
Слава Богу — она! Никуда не делась, просто отошла шагов на двадцать, притаилась за опорой моста от посторонних глаз, так что сразу и не разглядишь. Ей теперь легко прятаться, невидимой на фоне фиолетового неба.
Когда я сдирал обертку с первого брикета, руки почти не дрожали…
Однако двадцать минут поедания пломбира не принесли видимого результата. Все это время я, обнимая, прижимал Маришку к чугунной ограде моста, своей спиной отгораживая от редких прохожих. Приговаривал что-то невнятно-успокоительное: «И еще чуть-чуть, и еще капельку, вон пальцы уже побелели… Немножко…»
А Маришка сосредоточенно молчала, для верности прижав ладонь ко рту. Только один раз отвела в сторону мою руку с четвертой распечатанной порцией мороженого, сказала:
— Знаешь, пожалуй, иногда я действительно слишком много говорю. Тебе, наверное, нелегко со мной приходится.
— Глупая, — пробормотал я, стараясь не отводить глаз от ее лица, любимого, но сейчас — немного пугающего. — Без тебя мне было бы вообще никак. — И поцеловал ее прямо в фиолетовые, как лакмус, губы.
Которые на глазах начали розоветь.
Видно, поцелуй у меня вышел довольно-таки кислым.
Злополучный мост вывел нас прямиком к «Парку науки». До «Ноябрьской», правда, было бы удобнее, пересадкой меньше, но Маришка слишком замерзла, чтобы лишние пять минут провести на пронизывающем мартовском ветру.
Только на эскалаторе зуб у нее начал попадать на зуб. На слух это звучало жутковато, и я со всей нежностью, на какую был способен, погладил ее по холодной щеке, по заново посветлевшим волосам, стараясь успокоить, согреть. Всю дорогу она с тревогой вглядывалась в свое отражение в вагонном стекле.
Уже дома, поразмыслив, мы решили наутро заглянуть в ЦДЭ. Потолковать с добрым самаритянином, а если не застанем, узнать у кого-нибудь его координаты. Решал главным образом я, так как Маришка была в этот вечер на редкость не словоохотливой. Только добавила в конце:
— И на всякий случай возьмем с собой Пашку. Ударим по ихнему тоталитаризму нашим милитаризмом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
