Потеряв основного свидетеля, Пашка переключился на второстепенного.
— Вот эту часть твоего рассказа я, честно говоря, понял меньше всего, — признался он. — При чем тут какое-то наглядное греховедение? Для наглядности вам бы в чай сыворотку правды впрыснули, для развязки языка. Вот тогда бы вы сами друг другу все рассказали, как на духу: кто согрешил, когда и сколько раз. Тут же принцип действия иной, замешанный на идиосинкразийной реакции.
Маришка фыркнула. Когда-то она заявляла мне, что у нее аллергия на слово «идиосинкразия». И наоборот.
— Почему, собственно, пустословие? — продолжил Пашка. — Потому что княжна, прежде чем… — короткая пауза, — скажем так, сменить цвет, о чем-то… — пауза подлиннее, — скажем так, долго и увлеченно разглагольствовала? И потому что именно фиолетовым цветом, в соответствии с каким-то там «календариком», Господь Бог маркирует пустословов? Вы его, кстати, не потеряли — календарь? Мне бы взглянуть.
Я перестал подпирать спиной дверцу холодильника, послушно прошаркал в прихожую, на ходу пожимая плечами. Может, и вправду совпадение. А вот Пашка — молодец, сразу отделил зерна от плевел, мистическую бутафорию от криминала, совсем как Атос. «Сударыня, вы пили из этого бокала?»
— Ага, уже что-то. Положи-ка вот сюда, — потребовал Пашка, и я опустил на пластиковую столешницу нашу единственную улику, прямоугольник из плотной гладкой бумаги. Сейчас это закладка.
Не прикасаясь руками, Пашка ссутулился над столом, мгновенно утратив горделивую осанку, и вроде бы даже обнюхал цветную полоску, поводя носом, как кролик, почуявший морковку.
— Ну ладно, не убий, не укради… Это я могу понять и даже одобрить. Но зависть-то! — Он поднял глаза от стола. — Разве это грех? Это вёдь даже не поступок, а свойство души, черта характера.
— Грех, причем один из основополагающих, — уверенно ответила Маришка, протирая концом перекинутого через плечо полотенца рюмку из цветного стекла — напоминание о вчерашнем снятии стресса. — Сама по себе зависть, затаенная в душе, безвредна. Но именно она, вырвавшись на волю, становится первопричиной большинства предосудительных поступков. Только не думайте, что это я придумала. Это все толстый вчера…
— М-да… — как-то неуверенно изрек Пашка. — Как говорится, тут на трезвую голову не разберешься. Дай-ка рюмочку! — Он протянул Маришке руку раскрытой ладонью вверх.
— Ты же за рулем! К тому же коньяк мы вчера весь допили, — вспомнил я с оттенком сожаления.
— Ты давай, давай… — повторил Пашка, и Маришка аккуратно поставила рюмку на его ладонь. — Ага, — рюмка на ладони подплыла ко мне. — Подержи-ка! — неожиданно попросил он.
С легким недоумением я принял тонкий сосуд на витой ножке и некоторое время крутил в пальцах, пока Пашка возился со своей визиткой.
— Клади сюда! — Он протянул мне раскрытый пакетик — узкий, прозрачный, самозаклеивающийся. Вслед за рюмкой Пашка отправил в пакетик закладку-календарик, аккуратно поддев ее за края большим и указательным пальцами.
«А ведь это он у нас отпечатки снял, — запоздало сообразил я. — Ну не профи ли!»
— Скоро верну, — пообещал он и бросил два пристрелочных взгляда — на меня, потом на Маришку. — А теперь, полагаю, вы попросите меня отвезти вас в Центральный Дом Энергетика и помочь разобраться со всей этой эзотерикой… Ладно, считайте, уговорили. Сбор внизу через пять минут.
Ах, чего только не вытворяла на перегруженных утренним потоком машин улицах столицы Пашкина «БМВ»! Темно-зеленая, обтекаемая, стремительная, если смотреть снаружи, и мягкая, кожаная, коричневая для тех, кто допущен в салон. В очередной раз игнорируя расцветку светофора или проносясь поперек разметки, Пашка просто высовывал в приоткрытое окошко синий проблесковый маячок — неподключенный, незакрепленный! — и комментировал свои действия примерно так:
— Вообще-то стараюсь не афишировать. Просто время поджимает.
А ставшие невольными свидетелями Пашкиной езды гибэдэдэшники только разводили в растерянности жезлами, наблюдая такую наглость. Может, и летели нам вдогонку их неуверенные свистки, но не доносились, ибо скорость звука, увы, тоже не безгранична.
— Полноприводная? — поинтересовался я с невольным уважением, глядя, как мягко машина сворачивает с Татарского проезда на одноименную набережную.
— Да нет, — отозвался водитель, — задне…
— Это хорошо, — прокомментировал я, припомнив некоторые обрывки вчерашней проповеди. — А то бы я обзавидовался. Позеленел бы, как…
— Как одуванчик! — перебила Маришка. — Зависть желтого цвета.
— Странно. Мне всегда казалось, от зависти зеленеют.
— Зеленеют от похоти.
— Ого! — Я притворился удивленным. — Откуда такое знание предмета?
— Память хорошая.
— Хватит обсуждать всякую ерунду, — поморщился в зеркальце заднего вида Пашка. — Приехали.
«БМВ» мягко прошуршала колесами на огороженную стоянку перед ЦДЭ. Пашка первым ступил в тень гигантской подстанции, дождался, пока мы с Маришкой хлопнем дверцами, и тонко пискнул брелоком сигнализации.
— Ну, с Богом! — объявил он. — Кстати, ничего, что я о нем вот так… всуе?
Малый концертный оказался закрытым. Вполне предсказуемый результат в 11 утра понедельника.
— Хорошо, — сказал Пашка, пару раз толкнувшись в запертую дверь. Первый раз — легонько, для очистки совести, второй — уже всерьез, для зачистки. — Попробуем по-другому.
Он подцепил клешней манжету на белоснежном рукаве рубашки, глянул на часы и сказал:
— Думаю, нам туда!
После этого мы минут десять, как какие-нибудь участники броуновского движения, хаотично перемещались по этажам и коридорам Дома Энергетика. Вверх-вниз, туда-обратно, пока не остановились перед неброской желто-коричневой дверью с надписью АДМИНИСТРАТОР.
— Ждите здесь, — скомандовал Пашка. Разочек царапнул для приличия дверь пониже таблички и, не дожидаясь ответа, распахнул. Я успел разглядеть только половинку письменного стола, под которым скучающим маятником раскачивалась чья-то одинокая нога в чулке телесного цвета, прежде чем Пашка, войдя в приемную, плотно прикрыл за собой дверь.
Маришка поискала глазами, куда бы присесть. Не обнаружив ничего достойного, прислонилась к стенке и, естественно, смежила веки.
— Саш, ты слышишь? — спросила она через пару минут пассивного ожидания.
— Что? — Я прислушался. Из-за закрытой двери доносился слабый, и как бы с каждой секундой все более ослабевающий женский смех. — Смеются, кажется. Анекдоты он там, что ли, рассказывает? Для развязки языка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
