— И на всякий случай возьмем с собой Пашку. Ударим по ихнему тоталитаризму нашим милитаризмом.
На том и заснули.
Жаль, подумал я, засыпая, что мы так и не попали на концерт. «Пикник» нечасто выступает в Москве. К тому же с новой программой. «Фиолетово-черный».
Хм… Интригующее название!
Цвет шестой, синий
Маришка ошиблась вчера, ради сомнительного каламбура обозвав Пашку милитаристом. К гонке вооружений он имеет весьма косвенное отношение — скорее, как борец с наращиванием военной мощи. Из неисчерпаемого арсенала родины Пашка позаимствовал для личного пользования табельный пистолет какого-то удручающе малого калибра и, насколько мне известно, ни разу им не воспользовался. Он даже мне его никогда не показывал! Почему? Калибра, что ли, стесняется?
Вообще-то Пашка — милиционер. Или что-то вроде. Сам себя он классифицировал уклончиво, говорил, что специализируется «по экономической части». Как какой-нибудь завхоз! Профессиональными успехами делился крайне неохотно, а на неизбежный вопрос «Зачем?», заданный в разное время в разных стадиях опьянения, однообразно отшучивался: «Ну, не всем же быть веб-дизайнерами».
Я позвонил ему на следующее утро. Естественно, не по «02», а по нормальному, семизначному номеру. Плюс восьмерка. Плюс код оператора. Вот так.
Сотовый положен Пашке по службе. Во-первых, потому что он постоянно в разъездах. Во-вторых, из-за его экономической специализации. В самом деле, неловко получится, если в присутствии представителей большого бизнеса у тебя в кармане вдруг хрюкнет рация и, выматерившись для завязки разговора, потребует четырнадцатого. Так можно потерять лицо.
— Алло? — произнесла трубка приятным мужским голосом.
— Па-аш! — просительно протянул я.
— Са-аш! — услышал в ответ.
Такова традиция. Что-то вроде комбинации пароль-отзыв.
Зашел я на всякий случай издалека. Да и неясно, с чего тут можно начать, так, чтоб сразу не обвинили в скудоумии. Причем, вполне заслуженно.
— Ты, — спросил я, — в Бога веришь?
— Ясно, — ничуть не удивившись, ответил Пашка. — Следующий вопрос будет, пью ли я водку. Отвечаю сразу: на работе не пью. Тем паче в десять утра.
— А в Бога? — настаивал я. — В десять утра — веришь? Особенно в той части, где он грехи и заповеди определяет. Не убий там, не укради… не чванствуй. Читал?
— Скорее, «не чванься», — поправил Пашка. — Нет, сам не читал. Но кино про них видел, «Семь» называется. А что?
— Ну, так ты во все это веришь?
— Видишь ли… Это не телефонный разговор. По крайней мере не по мобильнику и не на скорости сто двадцать в час. Так о чем ты хотел поговорить? О Боге, извини, только при личной встрече.
— И я о том же! — Я с радостью согласился. — Подъехать можешь? Ко мне. Прямо сейчас.
Трубка негромко всхрюкнула.
— Ну, ты наглец! — восхитился Пашка и добавил после паузы: — Только учти, через два часа я должен быть в одном месте.
— Значит, договорились?
— Значит, — бросил он небрежно. — Привет княжне! Конец связи.
Трубка, плимкнув напоследок, вернулась на базу, а я с сожалением перевел взгляд на Маришку. С сожалением, потому что, как бы божественно и вдохновенно ни выглядела она в эту минуту — встревоженная челка закрывает лоб, реснички подрагивают, как крылья синички, — все равно ведь придется будить!
Пашка зовет ее княжной, имея в виду княжну Мэри. Как сказал бы мой вчерашний сосед-писатель, копирайт — Лермонтов. Но при чем здесь моя Маришка? Какая из нее княжна? По созвучию имен? Почему тогда не королева, например, Марго? Хотя, на мой взгляд, она больше похожа на царевну. Копирайт — Пушкин. Не хватает только хрустального ящика на цепях.
Я нежно, но настойчиво тронул выскользнувшее из-под одеяла плечо.
— А-а?
И такое в теле — даже не движение, а порыв к нему, дескать, вот уже встаю, сейчас, видишь же, почти встала — и вдруг: ах! Проклятая сила тяжести! Нет, невозможно!
Пришлось тормошить снова.
— Мари-иш… Пашка сейчас приедет.
— Скоро? — На челе застыла складочками невыразимая мука.
— Не знаю. Судя по скорости езды, в любой момент.
Маришка картинно затрепетала ресницами, балетно раскинула руки, издала опереточный, то есть музыкальный, но несколько наигранный стон — и начала постепенно отходить ото сна.
— Ну, а ты, княжна, чего молчишь?
Пашка с неестественно прямой спиной восседал на табуретке. В сером, с намеком на голубизну костюме, словом, в штатском. Стрелочки на брюках топорщились параллельно друг другу, перпендикулярно полу.
Прилично устроился сокурсник. Ходит в цивильном, складная трубка распирает грудь, на уголке стола примостилась пухлая визитка коричневой кожи. Очки заменил на невидимые линзы, но глаза остались прежними… глазами бешеного кролика.
Сейчас они испытующе пялились на Маришку.
— А что тут скажешь… Шура все правильно рассказал.
— И фамилию так называемого доброго самаритянина ты тоже не запомнила?
— Да я и в лицо его не очень… Глаза почти все время закрывала. Только он не добрый, он толстый.
— А чай? Ты не заметила в нем ничего странного? Какого-нибудь необычного привкуса?
— Да никакого привкуса! Говорю же, даже сахар пожадничали положить. Я и выпила всего грамм сто.
— И как скоро после употребления напиток подействовал? — спросил Пашка по-протокольному.
— Минут сорок, — я поспешил помочь следствию. — И через столько же примерно все закончилось. Само собой.
— И больше…
— Ничего такого, — закончила Маришка. — Слава Богу… и пломбиру.
— Кстати, не исключено, — серьезно согласился Пашка. — Вспомните, как Распутина не смогли отравить из-за пирожных с кремом.
— Лучше б пирожных! — Маришка обняла себя за плечи и шмыгнула носом. — А так я, кажется, простудилась. Килограмм мороженого уплести… Бр-р-р-р!
— Ладно, будем надеяться, чем бы там ни опоили княжну под видом чая, это был препарат одноразового действия. Хотя сходить на обследование все равно было бы невредно.
— Куда? — спросила Маришка. — В поликлинику или в церковь? И что сказать? Доктор, я согрешила? Я слишком много болтала языком и от этого стала похожа на баклажан?
Пашка недовольно наморщил свой муравьиный, читай — вытянутый и сужающийся к макушке, лоб и заметил:
— Ты и сейчас говоришь немало.
— Угу, — сухо согласилась Маришка и, отвернувшись к мойке, пустила воду и стала сосредоточенно намыливать чашку из-под кофе.
Потеряв основного свидетеля, Пашка переключился на второстепенного.
— Вот эту часть твоего рассказа я, честно говоря, понял меньше всего, — признался он. — При чем тут какое-то наглядное греховедение? Для наглядности вам бы в чай сыворотку правды впрыснули, для развязки языка. Вот тогда бы вы сами друг другу все рассказали, как на духу: кто согрешил, когда и сколько раз. Тут же принцип действия иной, замешанный на идиосинкразийной реакции.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
