Читаем без скачивания Рассветная бухта - Тана Френч

Ричи покачал головой:

— Нет, сэр.

— Так и есть, я был против. Думал, что ты еще зеленый — что ты не в состоянии задницу себе подтереть, если кто-то не подержит рулон туалетной бумаги. — Боковым зрением я заметил, как дернулись губы Ричи, однако мой напарник мрачно кивнул. — И я ошибся. Возможно, мне стоит чаще привлекать новеньких, чтобы у моих ленивых тюфяков было о чем подумать. Ты молодец.

— Спасибо, сэр.

— Что же касается этого парня, — О'Келли ткнул большим пальцем в мою сторону, — то кое-кто посоветовал мне и близко не подпускать его к делу. Пусть поработает, говорили они, пусть докажет, на что способен.

Днем раньше я бы мечтал о том, чтобы найти этих уродов и заставить проглотить свои слова. Но сегодня за меня это сделает шестичасовой выпуск новостей.

— Надеюсь, я не подкачал, — ловко ввернул я.

— Я и не сомневался, иначе не стал бы рисковать. Я послал их к черту — и оказался прав. Добро пожаловать в наши ряды.

— Я рад, что вернулся, сэр.

— Я не ошибся в тебе, Кеннеди, а ты не ошибся в этом молодом человеке. А ведь в отделе хватает парней, которые стояли и ждали бы, что преступник сам во всем сознается. Когда предъявишь обвинения?

— Мне понадобятся все три дня. Не хочу оставлять никаких лазеек.

— Вот он, наш Кеннеди, во всей красе, — сказал О'Келли, обращаясь к Ричи. — Если уж он в кого-нибудь вцепится, бедняге поможет разве что Господь Бог. Смотри и учись. Давай действуй, — широкий жест в мою сторону, — у тебя столько времени, сколько понадобится. Заслужил. Продление срока я тебе выбью. Еще что-нибудь нужно — люди, сверхурочные?

— Пока все в порядке, сэр. Если что-то изменится, я вам сообщу.

— Договорились. — О'Келли кивнул нам, подровнял страницы нашего отчета и бросил в стопку: разговор окончен. — Возвращайтесь в отдел и покажите остальным, как надо работать.

Когда мы вышли в коридор и удалились от двери О'Келли на безопасное расстояние, Ричи поймал мой взгляд.

— Значит, теперь мне разрешено самому вытирать себе задницу?

Над старшим инспектором многие ржут, но он мой босс и всегда меня прикрывал, а для меня важно и то и другое.

— Он говорил метафорически.

— Это я понял. А что он имел в виду под туалетной бумагой?

— Может, Куигли? — сказал я, и мы, смеясь, вернулись в нашу комнату.

Конор жил в подвале высокого кирпичного дома, и чтобы попасть в его квартиру, нужно было спуститься по узкой ржавой лестнице. Внутри спальня, крошечная гостиная (она же кухня) и еще более крошечная ванная. Похоже, что о ее существовании он давно забыл. Квартира не выглядела грязной, однако в углах висела паутина, в кухонной раковине валялись объедки, а в линолеум было что-то втоптано. В холодильнике — готовые обеды и спрайт. Одежда Конора — хорошего качества и чистая, хотя и не новая — лежала грудами на полу шкафа. Бумаги пылились в картонной коробке в углу гостиной: счета, выписки из банка, чеки — все вместе; часть конвертов даже не вскрыта. Приложив немного усилий, я, пожалуй, смог бы определить, в каком месяце Конор поставил крест на своей жизни.

Окровавленной одежды не видно, в стиральной машине ничего нет, вещи не вывешены на просушку, никаких окровавленных кроссовок — вообще никаких кроссовок, только две пары ботинок десятого размера в гардеробе.

— Никогда еще не встречал человека его возраста, у которого не было бы кроссовок, — сказал я.

— Выбросил, — ответил Ричи. Он прислонил матрас Конора к стене и провел рукой в перчатке по нижней стороне. — Думаю, это первое, что он сделал, когда вернулся домой в понедельник ночью, — как можно быстрее переоделся и выбросил грязные вещи.

— Значит, если нам повезет, они найдутся совсем недалеко. Отрядим нескольких парней на осмотр местных баков. — Я разбирал груду одежды, проверяя карманы и ощупывая швы, чтобы узнать, не влажные ли. В квартире было холодно: отопление — масляный обогреватель — выключено, и холодом тянуло прямо от пола. — Это все равно полезно, даже если не найдем окровавленных вещей. Если юный Конор решит свалить все на помешательство — а, честно говоря, других вариантов у него нет, — то мы укажем на его попытку замести следы: выходит, он понимал, что совершил злое дело. А это в свою очередь означает, что он безумен не больше, чем мы с тобой, — по крайней мере в глазах закона.

Я вызвал нескольких счастливчиков на осмотр мусорных баков. Квартира располагалась практически под землей, и мне пришлось выйти на улицу, чтобы мобильник поймал сеть. Значит, если у Конора и были друзья, общаться с ними он не мог. Затем мы перешли в гостиную.

Даже при включенном свете в комнате стоял полумрак. Окно, расположенное на уровне головы, выходило на плоскую серую стену. Выгнув шею, я сумел разглядеть узкий прямоугольник неба и птиц, кружащих на фоне темной тучи. Самые многообещающие предметы — мощный компьютер с клавиатурой, усыпанной кукурузными хлопьями, и видавший виды мобильник — лежали на столе Конора. Без Киерана мы не хотели их трогать. Рядом стоял старый ящик из-под фруктов с потертой этикеткой, на которой была изображена улыбающаяся темноволосая девушка с апельсином в руке. Я открыл крышку. Внутри лежали сувениры Конора.

Синий клетчатый шарф, выцветший после многих стирок, за ткань зацепились несколько длинных светлых волосков. Наполовину сгоревшая зеленая свеча в зеленой баночке — от нее исходил сладкий ностальгический аромат спелых яблок. Страница из блокнота, сгибы тщательно разглажены, на ней рисунок — регбист, который бежит, зажав мяч локтем. Покрытая трещинами, потемневшая от чая кружка, разрисованная маками. Детский рисунок цветными мелками: четыре желтых головы, синее небо, птицы в вышине и черная кошка на цветущем дереве. Зеленый пластиковый магнит в виде буквы X, выцветший и пожеванный. Темно-синяя ручка с золотой надписью «Курорт Голден-Бей — ваша дверь в рай!». Одним пальцем я сдвинул шарф с рисунка. В нижнем углу подпись шатающимися прописными буквами — «ЭММА», а рядом — дата. Картинку она нарисовала в понедельник, возможно — в школе, и жить ей оставалось всего несколько часов.

Наступило долгое молчание. Мы опустились на колени, вдыхая запах дерева и яблок.

— Ну вот она, наша улика, — сказал я. — В ту ночь, когда они умерли, он был в доме.

— Знаю, — ответил Ричи.

Еще одна пауза, на этот раз более долгая: мы оба ждали, когда ее нарушит кто-то другой. На верхнем этаже кто-то звонко стучал каблучками по голому полу.

— Ладно, — сказал я и осторожно закрыл ящик. — Ладно. Все — в пакеты, надписать и двигаться дальше.

Древний оранжевый диван был едва виден под свитерами, дисками и пустыми пластиковыми пакетами. Мы разбирали эту груду слой за слоем, пытаясь найти пятна крови, — встряхивали вещи и бросали на пол.

— Матерь Божья, — сказал я, выкопав июньский телегид и полпакета чипсов с солью и уксусом. — Ты глянь.

Ричи сухо улыбнулся и поднял скомканное бумажное полотенце, которым вытирали что-то вроде разлитого кофе.

— Я видел вещи похуже.

— Я тоже, но это не оправдание. Мне плевать, что парень сидел без гроша, — за самоуважение платить не нужно. Спейны тоже бедные, но в их доме ни пятнышка. — Даже в худшие дни, сразу после того как мы с Лорой развелись, я никогда не оставлял объедки гнить в раковине. — Вряд ли он был настолько занят, чтобы у него не нашлось времени взять в руки тряпку!

Ричи вытащил одну из диванных подушек, усыпанных крошками, и провел по ней рукой.

— Круглые сутки торчать здесь без работы и без денег — крыша точно съедет. Наверное, я бы тоже не заморачивался с уборкой.

— Не забывай: он не торчал здесь круглые сутки. Он часто выходил. У него были дела в Брайанстауне.

Ричи расстегнул чехол на подушке и засунул руку внутрь.

— Это правда. И знаешь что? Помойка здесь, поскольку это не его дом. Он жил в том логове, и там порядок был что надо.

Мы обыскали все как следует: нижние поверхности ящиков, задние стенки книжных полок, коробки с просроченными полуфабрикатами в морозильнике. Мы даже взяли зарядку Конора и с помощью телефона Ричи проверили все розетки — убедились в том, что ни за одной из них нет тайника. Коробка с бумагами поедет с нами в отдел — на тот случай если Конор снял деньги в банкомате через две минуты после Дженни или сохранил чек от компании Пэта, для которой делал сайт. Его банковские выписки рисовали ту же удручающую картину, что и у Спейнов: неплохой доход и приличные сбережения, затем доходы стали поменьше, а сбережения сократились, затем банкротство. Конор был частным предпринимателем, и поэтому его разорение выглядело менее драматичным, чем у Пэта Спейна: суммы на чеках постепенно становились меньше, а перерывы между гонорарами увеличивались. Однако этот путь Конор проделал раньше: падение началось в конце 2007 года, а к середине 2008-го он уже тратил сбережения. Последние несколько месяцев он ничего не откладывая.