— Я уже знаю, что он идиот, — сказал Оуэн. — Это не изменило того, как я к тебе отношусь, так что не представляю, с какой стати нашей встрече что-то менять. — Он пожал плечами. — Хотя не могу сказать, что горю желанием с ним познакомиться. Быть с ним вежливым может оказаться трудно, а грубым… боюсь, декану это не понравится. — Он осторожно ткнул носком туфли лодыжку Стерлинга. — Давай сменим тему, пока не заработали несварение. Я уже достаточно хорошо себя чувствую, чтобы продолжить разбирать завалы, но мне нужно сперва кое-что сделать, не хочу начинать работу, чтобы бросить ее через час. Тебя подвезти до общежития?
Стерлинг покачал головой и едва заметно надулся.
— Нет, я останусь. Я могу помочь, если нужно. Или просто побыть с вами.
— Это не… — Оуэн помедлил, он не привык делиться чем-то столь личным. — С этим мне помощь не нужна, обычно я езжу один, но это не займет много времени, и думаю… — Он замолчал, потому что предложение становилось чересчур длинным и запутанным, не в первый раз задумавшись, как Стерлингу удается сломить его сопротивление надутыми губами или несчастным взглядом. — Сегодня годовщина гибели моих родителей. Я не религиозен и не могу сказать, что думаю, что они продолжают жить где-то там, хотя часть меня хочет в это верить, но я отвожу цветы на их могилу и просто… вспоминаю их. — Розовые розы для матери и что-нибудь броское — отцу, что-нибудь яркое и солнечное. — Я пойму, если ты не захочешь ехать; кладбище — не самое веселое место.
Хотя ему там нравилось, он любил немного побродить по заросшим дорожкам. Старые надгробия с датами прошлых веков, стершиеся от времени надписи на могильных камнях, старомодные имена, безжалостно короткие сроки жизни.
Когда Оуэн поднял глаза, Стерлинг уже отложил вилку, словно забыв о еде на своей тарелке — хотя осталось там не так уж и много.
— Я бы хотел поехать с вами. Я пойду куда угодно, если вы меня попросите, но не только поэтому. Я… не знаю, как лучше выразиться… для меня честь, да, пожалуй именно так, что вы разрешите мне поехать с вами.
Можно было бы небрежно усмехнуться в ответ, и Оуэн по привычке чуть не сделал этого… но притворяться, что слова Стерлинга его не тронули, было бы по меньшей мере лицемерием. Он никогда не лгал сабам или друзьям, а Стерлинг был и тем, и другим и заслуживал серьезного ответа.
— Если они в самом деле знают, что я рядом, что вспоминаю их, если только это возможно, думаю, они были бы рады увидеть тебя рядом со мной. — Он посмотрел в глаза Стерлингу. — Они были бы рады, что я счастлив.
Стерлинг ответил на его взгляд, в его глазах читалось медленное осознание того, что только что сказал Оуэн.
— Вы… вы этого заслуживаете, — наконец сказал он. — Я хочу, чтобы вы были счастливы. Хочу, чтобы… хочу… — Он вздохнул и отвел глаза. — Я хочу еще бекона. Простите. — Оттолкнувшись от стола, Стерлинг встал и направился к фуршетным стойкам, оставив Оуэна задаваться вопросом, что же он собирался сказать.
После этого Стерлинг упорно придерживался обыденных тем, а поскольку так было проще, Оуэн позволил ему это. Они вышли из ресторана и направились в местный цветочный магазин, где Оуэн покупал цветы родителям в прошлом году… он был по пути.
— Как насчет этих? — предложил Стерлинг, и, развернувшись, Оуэн увидел, что тот держит в руках что-то лиловое, похожее на ирисы.
Он бы никогда такие не выбрал, потому что предпочитал желтые или красные, что-нибудь яркое, напоминающее об осени, но так как он не верил, что отец в самом деле узнает, какие цветы будут лежать на его могиле, кивнул. Почему-то из-за участия Стерлинга все это казалось более важным, чем просто традиция, которая существовала еще недостаточно долго, чтобы называться таковой.
— Они очень красивые. — Он взял букет ирисов из рук Стерлинга и добавил их к охапке розовых сильно пахнущих роз. — Пошли.
Дорога на кладбище оказалась недолгой, а на маленькой парковке стояло не так много машин, хотя на дорожках между более новыми могилами то здесь, то там мелькали люди. Оуэн всегда очень сочувствовал одиноким скорбящим, кто-то неловко раскладывал цветы или рвал сорняки, кто-то стоял молча, опустив голову.
Раньше он и сам был таким — он не старался ходить на могилу родителей по каким-то особым дням, кроме этого, просто когда ему их не хватало, или когда что-нибудь напоминало о них, он останавливался у кладбища, всего на пару минут, — но не сегодня. Сегодня, как той женщине, цепляющейся за руку брата — внешнее сходство сразу выдавало в них родственников — или как той паре с ребенком, ему было с кем разделить свое горе, пусть за несколько лет оно и притупилось.
Стерлинг выглядел очень серьезным, хотя почти все его внимание было сфокусировано скорее на Оуэне. Когда они шли по тропинке к центру кладбища, он даже взял Оуэна за руку, и тот не стал возражать.
Под ногами лежали опавшие листья, шелестя и поскрипывая на холоде. Хотя снега не было, земля была жесткой, промерзшей.
— Надо было взять перчатки, — сказал Оуэн, когда они остановились перед могилой его родителей. — Здесь холоднее, тебе не кажется?
Он не ждал, что Стерлинг согласится — это было просто глупое замечание, мысль, что место смерти должно быть более холодным и тихим, чем любое другое, — но тот кивнул, крепче стиснул его ладонь, а потом засунул их сплетенные пальцы в карман своего шерстяного пальто.
— Так лучше? — спросил он.
— Да, — кивнул Оуэн, чувствуя костяшками какую-то монетку и другую мелочевку, обычно валяющуюся в карманах. Через минуту или две он вытащил руку и обнял Стерлинга за плечи, притягивая ближе, а тот обвил рукой его талию. У их ног яркой грудой лежали цветы, их запах и цвет были словно позаимствованы у весны и лета. От мороза бархатно-нежные лепестки почернеют, а ветер и дождь раскрошат их.
В голове было как-то странно пусто. Оуэн стоял, уставившись на имена на надгробии, и никак не мог взять в толк, что там, под ним люди, которых он знал и любил, но постепенно чувство умиротворения вытравило пустоту. Он наклонился и поднял один из ирисов, вывалившихся из букета, зеленый стебель холодил ладонь.
Он возьмет его домой и сохранит еще ненамного.
Глава Одиннадцать
Мать Стерлинга приехала бы за ним в колледж, но в канун Рождества отец устраивал рабоче-праздничную вечеринку (хотя, само собой, называть ее так было нельзя — Стерлинг запомнил это, еще когда ему было девять, то есть продолжал делать это просто назло отцу), и у нее было очень много дел. Они, конечно, могли позволить себе заказать еду в ресторане, но если на чем Одри Бейкер и могла настоять — так это на том, чтобы самой готовить еду для вечеринок, которые проходят у нее дома.
