я ожидал, прямо по-родственному. — Он меня расцеловал, звал к себе обедать каждый день, хочет меня оставить при себе, хотя это еще не вполне решено», писал Толстой к своей «тётеньке Туанетте» 17 марта.
Лев Тостой в 1854
Аристократические связи имели огромное значение в русском штабе. Толстой быстро включился в социальный водоворот Бухареста, посещая обеды в доме князя, карточную игру и музыкальные вечера в гостиных, вечера в итальянской опере и французском театре — бесконечно далекий мир от кровавых полей сражений Дунайского фронта всего лишь в нескольких верстах. «Que vous me croyez exposé à tous les dangers de la guerre, je n’ai pas encore senti la poudre Turque et je suis très tranquillement à Boucarest à me promener à faire de la musique et à manger des glaces»[30]{209}.
Толстой прибыл в Будапешт перед началом весеннего наступления на Дунае. Царь намеревался двигаться как можно быстрее на юг к Варне и побережью Черного моря, до того момента когда западные державы высадят свои войска и остановят русское наступление на Константинополь. Ключом к этому наступлению был захват турецкой крепости Силистрия. Она бы дала русским доминирующую позицию в районе Дуная позволяя им превратить реку в транспортный маршрут от Черного моря внутрь Балкан и обеспечивая им базу, из которой можно рекрутировать болгар на борьбу с турками. Таков был план Паскевича, который он убедил принять царя чтобы не оттолкнуть австрийцев, которые могли бы вмешаться в русское наступление через населенные сербами местности далее на запад вдоль Дуная, откуда сербские восстания в русскую пользу могли бы распространиться на земли Габсбургов. «Англичане и французы не смогут высадить свои войска еще как минимум в течение двух недель», писал Николай Горчакову 26 марта, «и я полагаю, что они высадятся в Варне, чтобы поспешить на помощь Силистрии… Мы должны взять крепость до их прибытия… С Силистрией в наших руках больше времени на то, чтобы набрать больше войск из болгар, но мы не должны касаться сербов, чтобы не встревожить австрийцев»{210}.
Царь надеялся на мобилизацию войск из болгар и других славян. Хотя он и осторожен в разжигании чувств сербов против австрийцев, он надеялся на то, что его наступление послужит сигналом к восстаниям христиан, которые приведут к коллапсу Оттоманской империи, когда победоносная Россия принесет новый религиозный порядок на Балканы. «Все христианские части Турции», писал он весной 1854 года, «должны стать независимыми, они должны стать снова тем, чем они были ранее, княжествами, христианскими государствами, и в этой роли вступить в семью христианских государств Европы». Его приверженность религиозным целям была настолько велика, что он был готов использовать революции даже против Австрии, если бы это потребовалось в случае оппозиции австрийцев русскому решению Восточного вопроса. «Весьма вероятно то, что наши победы приведут к славянским восстаниям в Венгрии», писал он русскому послу в Вене. «Нам следует использовать их для запугивания сердца Австрийской империи и принудить её правительство к принятию наших условий». На самом деле в этот момент царь был уже готов расстаться со всеми легитимными принципами в интересах его священной войны. Раздраженный антирусской позицией европейских держав, он говорил о разжигании революционных волнений в Испании, чтобы отвлечь на это французские войска с востока, и даже думал о создании союза с освободительным движением Мадзини в Ломбардии и Венеции ради ослабления австрийцев. Но в обоих случаях царя отговорили от поддержки революционных демократов{211}.
Славянофилы приветствовали начало весенней кампании как восход новой религиозной эры в истории мира, первый шаг к возрождению восточной христианской империи с её столицей в Царьграде, имя которое носил в их языке Константинополь. В своем произведении «России» (1854) поэт Хомяков приветствовал начало наступления призывом «к священной войне»:
Вставай, страна моя родная,
За братьев! Бог тебя зовёт
Чрез волны гневного Дуная,
В более ранней поэме с тем же названием, написанной в 1839 году, Хомяков отмечал миссию России нести истинную православную религию народам мира, но предупреждал Россию против гордыни. Теперь же в своей поэме 1854 года он призывал Россию к «кровавым сечам» и разить мечом, «то Божий меч!»{212}.
Русские продвигались вперед медленно, преодолевая упорное турецкое сопротивление в нескольких местах на северном берегу Дуная, после чего наступление практически остановилось. Под Ибраилом 20 000 русских гренадер при поддержке речных канонерок и пароходов, не смогли взять хорошо защищенную крепость. Под Мачином 60 000 русских войск стали лагерем вокруг крепости, но не смогли её взять. Сдерживаемые турками русские потратили время на постройку плотов и понтонных мостов из сосновых мачт для внезапной переправы через Дунай у Галая, которую они и совершили не встретив никакого сопротивления в конце марта{213}.
Продвигаясь на юг к Силистрии русские застряли в болотах Дунайской дельты, в месте где многие из них слегли от холеры и тифа в кампании 1828–29 годов. Это были малонаселенные земли без запасов продовольствия для наступающих войск, которые быстро пали жертвой голода и болезней. Из 210 000 русских войск в княжествах, к апрелю 90 000 заболели. Солдаты питались сухарями, настолько непитательными, что даже крысы и собаки отказывались их есть, со слов одного французского офицера, которые видел объедки оставленные в крепости Джурджу после отступления русских летом 1854 года. Немецкий врач в царской армии полагал, что «плохое качество продовольствия привычно поставляемого русской армии» было одной из причин, почему они «мерли как мухи» будучи ранеными или заболевшими. «Русский солдат имеет такую крошечную нервную систему, что его губит потеря нескольких унций крови и часто умирает от ран, таких которые бы зажили, если бы они были нанесены человеку более крепкой конституции»{214}.
Солдаты писали домой своим семьям об ужасных условиях в их рядах, многие просили прислать денег. Некоторые из этих писем были перехвачены полицией и пересланы Горчакову, который посчитал их политически опасными и они были отправлены в архив. Эти простые письма дают уникальную возможность заглянуть в мир рядового русского солдата. Григорий Зубянка, пеший солдат в 8-м гусарском эскадроне писал жене Марии 24 марта:
Мы в Валахии на берегах Дуная и враг на другом берегу… Каждый день они стреляют через реку и каждый час и каждую минуту мы ожидаем смерти, но мы молимся Богу о спасении, и за каждый день, что проходит и мы все еще живы и здоровы мы
