промыслы. Например — пищевые производства. В Васильсурске освоили закатку рыбных, мясных и овощных консервов в стеклянную банку, Не жестяными крышками, а стеклянными с резиновым уплотнителем и пружинными прижимами. Жители Васильсурска для себя, как говорится, консервировали. Для дома, для семьи…
Там, в шестнадцатом веке, я жить не хотел. Хотя Васильсурск постепенно превращался в самый чистый и самый высоко-организованный город Европы, но жить под царским и боярским «гнётом» мне не нравилось. Кем я там буду? Фёдором Колычевым? Не-е-е… Увольте-с! Мы уж лучше-с в этом времени поживём пока. Кстати тамошние «белошвейки» очень неплохо справлялись с пошивом нормальной одежды. Из наших тканей, по нашим лекалам, нашими иглами и нитками, но вручную.
Любая самая «стрёмная» наша ткань продавалась «там» очень хорошо, но я не форсировал процессы и события. Мал я был ещё заниматься бизнесом, да и не хотелось заниматься ерундой. Зачем мне этот бизнес? Что он мне даст? Деньги? Денег мне и так хватает. Вещи? Есть у меня немного в запасниках Челнока. Позаботился тогда, когда была возможность свободного перемещения между мирами. И на мою и на Пашкину жизнь хватит фирменных кроссовок и другой обуви. Удобная и красивая обувь, считаю, — главный атрибут стиля человека. Всё остальное может быть и «самопалом», если оно хорошо сшито.
Девушки тоже не шиковали. Они заказали по салатику и по котлете с жаренной картошкой. Хотели заказать вино, но я предложил продолжить с чего начали, и они согласились.
Я не докучал им с расспросами, они не надоедали мне. И они, и я больше разглядывали посетителей, чем разговаривали. Мне нравиться закусывать коньяк оливками и сырокопчёной колбасой. Из десерта на столе была клубника, черешня, и алыча, которой мне тоже нравилось закусывать коньяк. Её яркое кисло-сладкое сочетание с освежающей кислинкой и фруктовым ароматом, напоминающим сливу, но с более выраженной терпкостью и нектарными нотками, и с абрикосовым послевкусием наиболее подходило к армянскому коньяку.
Который нам во втором графине подменили каким-то спиртовым «шмурдяком», настоянным на перепонках грецкого ореха. Однако, я, не скандаля, попросил заменить на «такой же» и официант, тоже не скандаля, «напиток» заменил на нормальный.
— Не пришёл ваш товарищ, — сообщила Алина.
— Не смог, видимо, — сказал я, улыбнувшись. — Но мне повезло, что ко мне подсели вы.
— Не видно, чтобы вы очень этому радовались, — хмыкнула Галина. — Не сильно-то вы разговорчивый.
— Я же художник, — снова улыбнувшись, объяснил своё поведение я. — Привык созерцать.
Галина фыркнула. Но я продолжил:
— У нас, у художников созерцание, — я чуть было не сказал «объекта», хе-хе, — или, если хотите, прелюдия, обязательны перед, э-э-э, самим, э-э-э, художественным процессом. Поэтому я сижу, созерцаю и получаю удовольствие.
— Зато мы никакого удовольствия не получаем, — почти прервала меня Галина.
— А кто вам его обещал? — подумал я, мысленно прикалываясь ад сит*. — Выпили мой коньяк, съели оливки с колбасой и ещё развлекай их. Ох это вечное чувство вины перед женщиной, только потому, что ты мужчина и должен. Не важно что, но должен, должен, должен…
— Может, потанцуем? — с безнадёжными нотками в голосе предложила Алина.
— Вы, знаете, мне уже пора, — сказал я. — Товарищ не пришёл к девяти, значит уже и не придёт.
Я махнул рукой официанту.
— Рассчитайте меня, — сказал я.
— Сию минуту, — сказал халдей и мельком посмотрел на девушек.
Те посмурнели.
— Понятно, какие студентки, — подумал я. — Значит первое впечатление было всё-таки правильным.
— А мы, — надула губки Галина.
— А вам может быть ещё повезёт сегодня. Вечер продолжается.
— Хм! Козёл, — тихо, но чтобы слышал я, проговорила Галина и отвернулась.
— И вам всего доброго, — сказал я, расплатившись с официантом и оставив ему «чаевые».
— Зря вы так с ними, — сказал официант, проводив меня пару шагов к выходу. — Они очень злопамятные.
— Да⁈ — типа удивился я. — А что же ты сразу не сказал. И подсадил их ко мне.
— Это не мы подсаживаем, а они сами подсаживаются. Они тут мазу держат.
— Хм! И зачем ты мне это сказал? Ты не в их стае?
— Я сам по себе, — буркнул халдей.
— Так не бывает, — вздохнул я. — Но всё равно спасибо.
— Вечер не удался, — подумал я, медленно поднимаясь по ступеням лестницы на свой второй этаж гостиницы. Свой второй этаж… Ялта меня начинала утомлять. Мне нечего в ней было делать.
— А где мне есть, что делать? — подумал я. — Может, действительно, залечь в анабиоз на пятьдесят лет? А там порешать с пришельцами, расхреначить пол Европы и дальше уже будет совсем другая жизнь. Надо будет что-то делать с пришельцами, захватившими большую часть Земли.
И тут я понял, почему я не «ложусь спать». Я понял, что боюсь. Я понял, что физически боюсь попасть в ситуацию, когда надо воевать с пришельцами, которые намного сильнее нас землян. У нас же нет никаких шансов им противостоять. И даже я со своим тоховским рейдером против их флота, имеющего троекратное преимущество, не выстою.
— А может поэтому и круг замкнулся? — подумал я. — Я так тогда испугался, что снова захотел вернуться и переделать будущее и Флибер меня вернул. Но будущее — не прошлое. Его изменить нельзя. И не важно, сохранится СССР или нет. Важно, что Землю захватят инопланетяне, которым не нужно на ней человечество.
— Млять! — выругался я. — Млять и млять!
Всё встало на свои места. И самое интересное было то, что это знание причины моих вечных перерождений было спрятано так глубоко в моей ментальной матрице, что я «тупо» недоумевал: «доколе сие будет продолжаться»? А доколе, пока я не преодолею свой страх. И, похоже, даже в ином «теле» без этого преодоления, в первую очередь, себя, черту мне не перешагнуть.
Я тогда оставил рейдер на солнечной орбите, близкой земной, и приблизился к нашей планете на небольшом крейсере. Мне нужно было отвлечь следовавших у меня в «хвосте» арсантов. И я отвлекал их нападением на Британскую авиабазу, подсвечивая другие цели маркерами подвешенных над ними зондов. Другого варианта я так и не придумал. Над территорией России, или в иных случаях СССР, таких зондов не было. Поэтому её и не бомбардировали и на неё не высаживались пришельцы.
— То есть,
