руке вышла соседка Вера Максимовна.
— Их дома нет! Они в суде, — сообщила женщина.
— А что они там делают?
— Ах! Вы что, ничего разве не знаете? — удивилась соседка и как-то загадочно посмотрела на приезжую. — Может, ко мне зайдете?
— Нет. Поеду в суд.
В троллейбусе Варвара Ивановна нервничала: «Наверное, разводятся. Вот что удумали негодники! Не зря дочь писала... Я им покажу развод!»
Судебное заседание подходило к концу. Вдруг без стука в дверь зала судебного заседания, где проходил процесс по делу Фокиной, ворвалась возбужденная растрепанная женщина и направилась к потерпевшему.
— Что такое?! Кто вы? Что нужно? Гражданка, немедленно покиньте помещение! — возмущенно вскрикнула судья, стуча молоточком по столу.
— Я — теща!
Возмутительница спокойствия, сорвав неторопливый ход судебного процесса, колыхая грудями-колоколами под тонким плащом, подскочила к обескураженному потерпевшему и громовым голосов крикнула:
— Ты почему Ленку не е... подлец! Разводиться удумал? Вот тебе за все! — И теща попыталась ударить зятя рукой по лицу, но тот вовремя увернулся. Удар пришелся в физиономию сидевшего рядом судебно-медицинского эксперта Борового, который мучился дикой головной болью с похмелья и тихо дремал на стуле.
В зале наступила гробовая тишина. Только эксперт лазал под стульями, разыскивая упавшие на пол очки. Фокин судорожным движением достал из кармана куртки сложенную вчетверо какую-то бумажку и плаксивым голосом произнес:
— Но, мама! Вот же у меня справка есть...
— Нам не справка, нам х... нужен! — требовательно прокричала теща во весь голос.
— К сожалению, его уже нет... — тихо и обреченно подал голос прокурор Юрий Семенович.
— Как это — нет?! А где же он?! Собаки оторвали, что ли? — язвительно спросила сторону обвинения Варвара Ивановна.
— Да нет, не собаки. Вы что, ничего не знаете? Вашу дочь судят за то, что она отрезала мужское достоинство вашему зятю, — пояснил прокурор.
— Как это — отрезала?! Ты что, дура, наделала?! Что же мы теперь делать будем?! Как же мы теперь без него жить будем?! — запричитала визгливым голосом теща и залилась горькими слезами.
— Мама, так получилось. Успокойся, пожалуйста, и не мешай суду, — утешила Лена свою мамашу. Адвокат Фокиной вывел рыдающую по невосполнимой утрате даму из зала.
Прерванное на время судебное заседание продолжилось.
— Слово предоставляется стороне обвинения, — произнесла судья.
Государственный обвинитель в лице прокурора Юрия Семеновича произнес свою речь торжественно и бескомпромиссно:
— Фокина Елена совершила умышленное тяжкое преступление. Психиатрической экспертизой признана вменяемой. Психологическая экспертиза констатировала, что в момент совершения деяния обвиняемая не находилась в состоянии аффекта — внезапно возникшего сильного душевного волнения. Она действовала адекватно и преднамеренно, а потому прошу определить подсудимой меру наказания в виде лишения свободы сроком на шесть лет с отбыванием в колонии усиленного режима.
— Слово предоставляется представителю защиты.
Речь адвоката была яркой и довольно убедительной:
— Фокина Лена действительно преступила закон и нанесла мужу тяжелую травму. Но к этому ее толкнула безмерная любовь, с одной стороны, и измена любимого человека — с другой. Граждане судьи! Перед вами находится раскаявшаяся, безмерно страдающая от душевных мук женщина. Проявите же к ней снисхождение! Примите во внимание, что Фокины опять вместе. Не разрушайте семью. Пожалейте несчастную, убитую горем, ставшую жертвой случайного стечения обстоятельств, пережившую муки любви и ненависти молодую особу. Не лишайте ее свободы! Не забывайте о том, что подсудимая может когда-нибудь стать матерью...
— Но, простите, как?! С помощью святого духа, что ли? — перебил защитника прокурор.
— Обвинитель! Вопрос не по существу. Я лишаю вас слова! — проявила свою власть судья.
— Наука идет далеко впереди вас, гражданин прокурор! Сегодня родить ребенка для женщины не проблема. Граждане судьи! Будьте же снисходительны к падшему ангелу, — закончил свою речь адвокат.
— Предоставляется последнее слово подсудимой, — негромко сказала судья.
— Я вину полностью признаю. Сама не знаю, почему так вышло. Я по-прежнему люблю своего мужа, и прошу не сажать меня в тюрьму, — обращаясь к судьям, тихо произнесла Лена.
— Суд удаляется на совещание для вынесения приговора, — провозгласила Мария Ивановна и вместе с народными заседателями проследовала в совещательную комнату.
Спустя некоторое время суд вернулся.
— Фокина Елена Игоревна признана виновной в умышленном причинении потерпевшему тяжкого телесного повреждения и приговаривается к трем годам лишения свободы, — зачитала приговор судья, и зал разочарованно ахнул. — Однако, принимая во внимание смягчающие обстоятельства, суд счел возможным меру наказания считать условной с испытательным сроком два года.
Народ облегченно выдохнул. Защитник откровенно радовался победе. На лице потерпевшего блуждала глупая улыбка. Подсудимая, уже готовая к самому худшему, не верила своим ушам, в ее глазах стояли слезы.
— У нас суд самый гуманный. Следователи самые объективные. Только прокурор черствый, бездушный злодей! — резюмировал исход процесса Юрий Семенович и, собрав бумаги в портфель из крокодиловой кожи, с непроницаемым лицом направился к выходу. Представитель закона был явно недоволен мягкостью приговора и уже готовил в уме проект протеста на решение суда.
Домой Петя с Леной поехали вместе с немного успокоившейся тещей Варварой Ивановной, которая продолжала талдычить:
— Что мы без него будем делать? Что же вы, милые детки, натворили?
Глава 10. Развязка
На этом невыдуманную мной историю, основанную на реальных событиях, можно было бы и закончить. Однако все, что произошло потом, оказалось настолько неожиданным и непредсказуемым, что не рассказать об этом просто нельзя.
«Пути господни неисповедимы», и жизнь нам порой подбрасывает такие загогулины, что волосы становятся дыбом, мелкая нервная дрожь пробегает по всему телу, а в жилах стынет кровь.
Читатель наверняка заинтригован: а что же такое было потом? А потом была загогулина.
Медленно, вперевалку, белым медведем прокосолапила суровая снежная зима, и пришла зеленоглазая бойкая, журчащая быстрыми юркими ручьями и улыбающаяся приветливым солнцем долгожданная весна.
В районном отделе милиции все осталось по-прежнему. Уборщица баба Катя намывала полы. На подоконнике, как барин, разлегся кот Рыжик, налопавшийся дармовой докторской колбасы. Он безмятежно грел спину под весенним солнцем, дремал и поджидал прокурора Юрия Семеновича, чтобы непременно перебежать ему дорогу. Старшина Макарыч, матерясь трехэтажным матом, безуспешно пытался восстановить изгрызенные мышами ведомости и журналы. Начальник следственного отделения Борис Николаевич распечатал пачку сигарет «Ява», закурил и стал вслух размышлять:
— Выполнять ли решение суда об уничтожении вещественных доказательств или нет? Может отдать в музей криминалистики? Водку заменили спиртом — долго сохранится.
— Отправь в Кунсткамеру. В Ленинград. Там точно такого экспоната нет, — шутя, посоветовал я начальнику, оказавшись по делам в его кабинете.
— Василич! Точно! Ты мысль подсказал! Фокины как раз в Ленинград едут. Упакую банку с «этим» в коробку и с ними передам, — приняв мою шутку за чистую монету, обрадовался Хахалев.
