утвержден как не просто командующий 10-м военным округом, но в специальной должности главнокомандующего французскими войсками в Алжире. Впрочем, уже 19 декабря 1958 года генерал был переведен в Париж и вновь назначен генеральным инспектором национальной обороны. Фактически Салан постепенно сходил с военной и политической сцены – к началу 1959-го ему было 60 – казалось бы, еще не возраст для крупного полководца в высоком звании, но вот только он буквально не вылезал из войн уже многие годы. По большому счету так и вовсе с небольшими перерывами с самого 1917-го. Ну а главное – генерал полагал, что сделал свое дело, что будущее Французского Алжира теперь надежно обеспечено, потому что на вершине пирамиды власти стоит человек с громадной популярностью, обширными полномочиями, твердой волей, который уже 4 июня 1958 года, через три дня после утверждения на посту председателя Совета Министров нанес визит в Алжир, а там, выступая перед огромной толпой, собравшейся перед Домом Правительства, в ответ на многотысячное скандирование «Алжир французский!» и «Спасите Алжир!» ответил своим знаменитым «Я понял вас!» Речь, разумеется, о де Голле, который в громадной степени был обязан именно Салану своим возвращением на политический Олимп.
Вот только сам первый президент Пятой республики совершенно не желал концентрироваться на одном единственном вопросе. Его политическая программа не только не сводилась к Алжиру, но вообще уделяла ему не так много внимания. Главным для генерала, как мы помним, было возрождение величия Франции. Что его подрывало? В военной сфере – отсутствие ядерного оружия. Если США и СССР как сверхдержавы были вне конкуренции, то, помимо них, бомбой также обладала уже с октября 1952 года Великобритания, к 1958 году имевшая также и вполне развитый комплекс средств его доставки. В 1956 году был дан старт китайской ядерной программе, с учетом активной помощи СССР прогресс в ней был достаточно быстрым уже за два года работы. Во Франции об этом знали. В 1959–1960 гг. из-за резкого ухудшения советско-китайских отношений помощь будет свернута, из-за чего первое успешное ядерное испытание китайцы проведут лишь в 1964-м, но вот как раз этого французы предугадать не могли. По тем темпам, которые были взяты поначалу, можно было предполагать, что бомбой КНР обзаведется года на 2–3 раньше, т. е. к 1961–1962 гг. В самой Франции ядерная программа официально стартовала в декабре 1954 года, но по-настоящему за дело взялись только в 1957-м, когда началось строительство полигона для испытаний (к слову, в Алжирской Сахаре), а работы в целом были форсированы. Тем не менее едва ли можно было ожидать результатов ранее, чем через 2 года, – и это только появление первого работоспособного боезаряда. Чтобы действительно говорить о создании стратегических ядерных сил, нужно много больше. Еще до де Голля при этом США отнюдь не горели желанием оказывать французам какую-либо помощь, тем более – такую, которую они оказали некогда Англии. Де Голль делает задачу обретения ядерного оружия одним из национальных приоритетов. Не распространяясь особенно про это публично, 3 ноября 1959 года генерал выступил с речью в Центре высших военных исследований, где заявил, что главная цель ядерной программы Франции заключается в создании полностью национальных ударных атомных вооружений, которые могли бы быть задействованы в любой точке земного шара. В конечном счете первое испытание будет произведено уже 13 февраля 1960 года. Что еще важнее – в дальнейшем развиваться отрасль военного, а затем и мирного атома будет очень быстро. Уже к концу правления генерала, в 1968-м, Франция не будет уступать Англии по мощи своих стратегических сил, причем они будут выстроены как полностью независимые, не полагающиеся на кого-либо, кроме самой французской военной промышленности. Естественно, подобные темпы требовали больших капиталовложений, а армия и так ела гигантские средства – в первую очередь та ее часть, что находилась и действовала в Алжире…
В сфере международной политики возрождение величия понималось де Голлем как обретение возможности принимать самостоятельные решения в любой обстановке, кто и как бы ни навязывал Франции нечто ей невыгодное, ее ущемляющее или умаляющее. Неудивительно, что незамедлительно под вопросом в Пятой Республике оказались все интеграционные проекты, в которых французы успели стать участниками на 1958 год, как хозяйственные – в частности Европейское объединение угля и стали, так и особенно военные, а именно НАТО. Все мы знаем, что в итоге де Голль приостановит участие Франции в военной компоненте Договора о Североатлантическом альянсе, а де-факто и вовсе выйдет из организации, перестав обращать на нее какое бы то ни было внимание при принятии решений. Будет это только в 1966 году, но, в принципе, охлаждение в отношениях с бывшими ключевыми союзниками станет заметно очень скоро. При деголлевской стратегии развития для Франции подобное было просто неизбежно, что он, как человек умный, понимал. Равно сознавал генерал и то, что он столкнется с бешеным сопротивлением недавних «друзей», что англосаксы пойдут на самые решительные меры, чтобы не допустить откола французов от единого лагеря Запада. Следовательно, надо быть к этому готовым и в идеале заблаговременно принять надлежащие меры.
А самая уязвимая для Франции точка – это ее колонии. Собственно, практически все время с 1945 года страна не просто испытывает там в той или иной форме кризис – она прямо вынуждена там сражаться. Если под руководством де Голля французы отчалят от общей коалиции стран Запада во главе с США, но, естественно, не примкнут и к социалистическому лагерю, то они вполне могут оказаться в ситуации, когда оба глобальных игрока разом будут подрывать стабильность Французской колониальной державы, провоцировать вооруженные путчи и выступления, а потом еще и способствовать им через инструменты международной дипломатии и политики (в частности ООН). Более того, они могли еще и координировать свои усилия. Невозможно? Собственно, уже в ходе Суэцкого кризиса до подобного едва-едва не дошло – а ведь тогда Франция – это еще вполне правоверный член коалиции ведущих капиталистических стран как по форме, так и по сути. Одним словом, колонии могли сделаться источником громадных рисков, расходов, и, что всего хуже для де Голля, дискредитации Франции, катализатором окончательной утраты ею престижа и статуса. Так не лучше ли сбросить балласт?
Не афишируя этого громко, судя по всему, генерал еще в период своего затворничества и ухода из политики принял для себя деколонизацию как данность. Для де Голля лично и голлизма в принципе характерно весьма почтительное отношение к нации и национальному: национальное чувство, национальное единство, национальное самоопределение и независимость. Декларируя громадную важность всего вышеперечисленного для Франции и французов, генерал был достаточно откровенен прежде всего перед самим собой, а как следствие, и другими, признавая равные права и потребности у любой нации. Вот чем, к чести своей, де Голль никогда не страдал, так это даже мягкими формами нацизма или расизма.
