Девушки, танцуя, сбросили платки и шарфы. Танцы стали раскованнее, эротичнее. Я уже догадывался, в каком направлении пойдет хореография, хотя и дивился нравам. Хотя, конечно, если учесть, что здесь никто не упомянул Христа, не крестится, даже за столом никто не прочел благодарственную, то, возможно, здесь нравы не слишком, не слишком…
Танцовщицы поочередно сбросили платья. Мне стало чуточку смешно, танцуют и двигаются, как передовые доярки, депутаты Госдумы. Но за столом смотрят жадно, даже женщины, а Абеляр в полном восторге повернулся ко мне, кивнул на танцующих девушек.
– Ну как? Где-нибудь что-то подобное видели?
Я пожал плечами. Самодовольство ничье не нравится, и, хотя его восторг понятен, я все же не удержался, брякнул:
– Так плохо?.. Нигде.
Его глаза сузились, потом вспыхнули гневом.
– Сэр Ричард… Вы где-то видели лучше?
– Конечно, – ответил я. – В нашем стриптиз-баре, если бы девушки вот так двигались, как сонные мухи, их бы уже… эх… что объяснять!.. Конечно же, наши танцуют и раздеваются куда лучше.
Абеляр кипел и задыхался от ярости. Я думал, что его хватил удар. Неслышно появился человек в остроконечной шляпе, плащ разрисован звездами, ну, это у них униформа, как у спецназовцев пятна, присмотрелся ко мне, подвигал ладонями и сказал негромко:
– Повелитель… он говорит правду.
Абеляр взревел:
– Как?.. Как он может говорить правду?.. Нигде нет таких прелестных танцовщиц!
Маг поклонился.
– Повелитель, я не говорю, что где-то есть лучше. Я только говорю, что гость говорит правду. Он действительно видел женщин, что танцуют и раздеваются лучше… Ты же знаешь, я могу отличать, кто говорит правду, а кто врет.
Абеляр задержал дыхание, я думал, взорвется, настолько его раздуло, лицо стало багровым, теперь он в самом деле тянул на все шестьдесят, но дыхание вырвалось из легких, грудь опустилась, Абеляр взглянул на меня уже без вражды.
– Ладно… Обидно, я полагал, что придумал такие танцы первым. С другой стороны, это значит, что ничего необычного в этом нет, верно?.. А как церковь на это смотрит?
– Церковь? – переспросил я. – Какая церковь?.. Ах да, церковь… Ну, больше ей не на что смотреть?.. Может быть, в своих монастырях устраивают и круче, не знаю. Я хочу сказать, что я не ригорист. Я в эти земли приехал совсем недавно, а в моих краях церковь… несколько иная.
Абеляр слушал с большим вниманием, спросил жадно:
– А какая?
Я подумал, порылся в памяти, ответил честно:
– А никакая. Она делает вид, что ее вовсе нет. Жмется к стенке, чтобы ее никто не задавил. А задавить может всякий, у нас церковь что-то вроде ме-е-е-лкой такой серой мышки! Ее даже кошки не трогают, знают, что она уже не просто пресная, у нее вкус будет, как у мокрой тряпки.
Абеляр смотрел на меня с великим изумлением. Гости притихли, даже от танцовщиц отвлеклись, посматривали то на меня, то на короля Абеляра. Шершела шумно вздохнула…
– У вас дивное королевство, – сказал наконец Абеляр. – Я даже не знаю, хорошо ли, чтобы так унижать церковь… У нас она сильна! Даже чересчур. Настолько сильна, что возникает понятное желание как-то урезать ей крылья, подпилить клюв и остричь когти…
Я кивнул.
– Не надо объяснять, я все заметил. У вас она как раз урезана.
– Да, – ответил Абеляр. – Но, повторяю, я не знаю, хорошо ли это… Первое желание у всякого человека – урезать, но первое желание редко бывает верным. Я все больше раздумываю, все больше прихожу в смятение… Хорошо ли это, что у вас церковь… вот так? Счастливы в вашем королевстве?
Я развел руками.
– Ваше Величество, это слишком сложный вопрос. Могу сказать только, что мы очень сильны. Вы даже не представляете, насколько сильны… но одновременно в той же мере мы и несчастны. Мы ненавидим и на каждом шагу предаем друг друга. Мы предаем любимых, они предают нас. Мы предаем правителей, они нас и друг друга, и все мы прекрасно понимаем, что верность… верность осталась только вот в ваших королевствах. Я не знаю, было бы лучше, если бы церковь говорила во весь голос?.. Но то, что церковь измельчилась и прогнила, мне не нравится. Не нравится, как не нравится всякий спившийся человек, прогнившая структура, дом, мост…
За столом царило ошарашенное молчание. Танцовщицы уже развязывали пояски, а голые сиськи под музыку ходят из стороны в сторону. Я поднялся, развел руками:
– Ваше Величество, прошу разрешения откланяться. Я устал, мне утром в путь. А вам не хочу портить впечатление от танцев…
Абеляр посмотрел исподлобья, лицо мрачное, сделал разрешающий знак пальцами, словно медленно отряхнул с них воду.
– Отдыхайте, сэр Ричард. Честно говоря, я не ждал от вас таких речей… Вы ведь так молоды! Но меня, уже старика, заставили снова ворочать жернова мыслей. Иногда даже в обратную сторону…
Я еще раз поклонился, развел руками, мол, виноват, заставил думать короля, у которого все хорошо и который должен только развлекаться, вышел из-за стола, а потом совсем тихонько – из зала.
Глава 17
Меня никто не провожал, все щелкают хлебалами на танцовщиц. Там дошло до самого пикантного места, даже стражи у дверей жадно подглядывают в щелочку. Я побрел в комнату, что наверняка уже содрогается от храпа Гендельсона. Широкий коридор хорошо и ярко освещен, никаких тебе загадочных теней, стены украшены портретами в массивных рамах, вроде бы даже позолоченных…
Я свернул в свой коридор, ноги сами по себе замедлили шаг. Шагах в пяти женщина прислонилась головой к колонне, обняв ее одной рукой, смотрит на меня внимательно, без заигрываний. Золотистые волосы гладко зачесаны, открывая чистый высокий лоб. Умное строгое лицо, внимательные глаза, гордо приподнятые скулы. На ней строгое черное платье, правда, открытое на груди так, что оба полушария наружу полностью, я хорошо видел розовые ореолы и красные ниппели, но дальше платье опускается плотно, даже плечи закрыты, более того – рукава до середины кисти, без намеков на пышные манжеты.
Я шагнул еще и еще, убедился, что платье плотное, толстое, кожаное и что одето на голое тело. Опускается почти до щиколоток, у платья спереди разрез… не широкий, а как раз достаточный. Разрез начинается от низа живота, там такие же золотистые волосики, как и на голове, дальше полы черного платья опускаются почти вертикально. Ноги в таких же черных сапогах, что достигают колен.
Да, сказал я себе, как хорошо, что Гендельсон свалился еще за столом. Он бы не понял этого… ну, смены открытых эрогенных зон. Не самой смены, а закон моды гласит, что нельзя до бесконечности делать вырез на платье или же укорачивать, нужно в самый критический момент вернуться к закрытости до самого горла, зато укоротить подол… или же в случае с и без того коротким платьем, когда уже дальше некуда, – сделать подол до пола, зато вывалить на всеобщее обозрение ранее закрытые сиськи…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
