И хотя в Британии социальные классы и продолжали играть важную роль в общественных отношениях, публичное проведение опытов и эмпирическая ориентированность бэконианского подхода открывали одаренным людям новые возможности. Так, Королевское научное общество предоставляло членство любому сделавшему полезные изобретения или разработавшему новые научные приборы, включая предпринимателей, таких, например, как Мэтью Болтон (партнер Уатта по разработке парового двигателя). В отличие от членства во французской Академии наук, многие члены Королевского научного общества не были профессиональными учеными.
Широкий взаимообмен идей и контактов среди ученых и квалифицированных рабочих, техников и инженеров в Британии означал, что абстрактные проекты, открытия или основополагающие принципы, часто разрабатываемые учеными, могли быть обращены в рабочие механизмы и оборудование или крупномасштабные процессы благодаря людям, обладающим познаниями в механике и опытом в машиностроении. Кроме того, широко разделяемые заинтересованность в научном прогрессе и уверенность в экономической ценности открытий среди бизнесменов означали, что изобретатели и инженеры могли рассчитывать на поддержку своих усилий. Так, Джеймс Уатт изначально заручился поддержкой шотландского углепромышленника Джона Робака, но когда у того возникли финансовые затруднения и он больше не мог выделять субсидии, Уатт добился партнерства с производителем пряжек и пуговиц Мэтью Болтоном. Углепромышленники финансировали инженеров, занимавшихся усовершенствованием горного дела, откачкой, транспортировкой угля, а провинциальные производители спонсировали строительство каналов для доставки своих товаров на рынок. Такие изобретатели, как Уатт, добивавшиеся охраны патентных прав или тарифов для защиты своих рынков, пока они совершенствовали свои изобретения, могли получить их в Парламенте — хотя это также требовало определенных связей, а возможным это было лишь постольку, поскольку изобретатели, бизнесмены и ученые объединяли свои усилия.
Во время Великой французской революции 1789 г. одним из лозунгов революционеров было создание общества «профессиональных перспектив, открытых для талантов», вместо общества, скованного привилегиями знати. Британия уже создала общество возможностей профессионального роста для талантов в начале XVIII в., в особенности научных и инженерных талантов, что стало основой благосостояния многих из них.
Основы современного экономического роста
Учитывая необходимость совпадения такого множества различных факторов, не вызывает удивления, что промышленная революция началась лишь в определенное время и в определенном месте. В сущности, если бы политические события развивались иначе, подобные условия могли не сложиться даже в Британии. Если бы карьера Френсиса Бэкона в области права не закончилась рано и бесславно, предоставив тем самым ему время для размышлений о философии и науке, или если бы Вильгельм III не победил Якова II и не установил религиозную веротерпимость в Британии, полного «комплекта» факторов могло не сложиться. Таким образом, развитие современного экономического роста в Британии следует считать случайным процессом — чем-то, что не было неизбежным и могло вовсе не произойти.
Если бы картезианский рационалистический подход стал господствующим во всей Европе, а Ньютон и экспериментальная наука не заняли бы привилегированного места в Британии, возможно, европейская наука стала бы сферой компетенции математиков и логиков, не связанной с практической работой и торгово-промышленными фирмами. Если бы появление сверхновых звезд в небе над Европой в 1572 и 1604 гг. не было очевидным для каждого, стали бы столь же убедительными другие замечательные открытия, которые можно было увидеть лишь при помощи телескопа? Могли ли классические знания и далее сохранять свой авторитет? Наконец, если бы греческие классики не были столь привязаны к своей геометрии и представлениям о «совершенных» небесах, могла ли классическая традиция Запада стать более гибкой и тем самым не требовать перехода к новым логическим и эмпирическим системам знания для исправления своих изъянов? Короче говоря, для того чтобы новый подход к знаниям возник, распространился и закрепился, оттеснив старое мировоззрение, должно было произойти большое число определенных событий в определенной последовательности.
Развитие современной инженерии и ее применение в промышленности не было лишь случайным и обусловленным обстоятельствами. Оно было также кумулятивным — то есть стало итогом последовательных шагов, предпринятых за несколько столетий в ходе длительного глобального развития. Мы должны постоянно напоминать себе, что возвышение Запада, в той мере, в какой оно покоилось на научной инженерии и ускорении технологических изменений, не было исключительно европейским процессом. Почти все, что принято считать европейской наукой и математикой XVI–XVII вв., на самом деле основано на развитии математики, физики, химии и медицины в мусульманских странах в IX–XV вв. Тогда мир ислама простирался от Испании и богатых африканских королевств Мали и Марокко на западе, включая центры образования в Кордове, Фесе и Каире, до Ирака, Персии и Индии. В Багдаде халиф собрал выдающихся ученых, сделав столицу средоточием наук и хранилищем знаний греков, арабов, персов и индусов и создав условия для диспутов и возможных открытий. Плоды этой космополитической цивилизации, представленные в арабских текстах, а позднее переведенные на латынь, обеспечили основу, во-первых, для Возрождения, а затем для развития современной экспериментальной и математической науки в Европе. Поэтому корни современной науки были, в сущности, глобальными, а не европейскими.
Кроме того, почти все ранние технические достижения Европы были следствием желания догнать передовые азиатские технологии, и неважно, идет ли речь о производстве стали, хлопчатобумажной ткани, керамики, судов или даже чугуна, — в начале XVI в. европейцы могли лишь мечтать о производстве товаров, сравнимых по качеству с азиатскими. Усилия, направленные на достижение этой мечты, в конце концов привели к созданию станков и изобретениям, позволившим европейцам сравняться и в итоге превзойти азиатские достижения, что даже в 1750 г. казалось невероятным. Азиатские изобретения и техника — от использования компаса в навигации до производства бумаги и литья — стали предметом заимствования европейской технологии и основой будущих технологических изменений.
Наконец, хотя почти во всех европейских странах к 1800 г. начали совершаться важные открытия, развитие культуры инноваций, ускорявшей технические изменения, не было общеевропейским феноменом. К 1700 г. ряд европейских стран, в особенности в Южной и Восточной Европе, совершили поворот в сторону религии и авторитарного правления, что могло замедлить или приостановить волну индустриализации. Уникальные характеристики социальной, политической, религиозной и интеллектуальной жизни Британии, возникавшие в период от принятия Великой хартии вольностей до Акта о веротерпимости 1689 г., создали альтернативу господствующим тенденциям на континенте и первое общество, в котором инновации и научная инженерия стали общепринятыми и прочно вошли в рутинную производственную деятельность.
Лишь после того, как британцы показали важность плюрализма, технического образования, экспериментальной науки и инноваций в коммерции, основанных на научном проектировании для экономического прогресса, это оценила остальная Европа. Пошло стремительное экономическое развитие, основанное на квалифицированной рабочей силе, свободомыслии, технических инновациях и внедрении научного проектирования в промышленность.
Во время Великой французской революции революционеры стремились догнать Британию, приняв принцип веротерпимости, создавая карьерные возможности для одаренных и модернизируя научное образование. К концу XIX в. японцы стали привлекать европейцев к реформированию своей школьной системы, а немцы сделали техническое образование основой программы, направленной на укрепление своего общества.
Поскольку промышленная революция укоренилась во всем мире и осуществлялась благодаря сочетанию специфических факторов, а не была лишь следствием общих черт европейской истории или европейских социальных или культурных особенностей, то и другие, неевропейские, страны ждал бы экономический рост, если бы им удалось сочетать те же специфические факторы.
Почему это оказалось столь трудноосуществимо? Почему, за несколькими исключениями (Японии, Южной Кореи, Чили, Сингапура, Тайваня), для стран за пределами Европы, Северной Америки, Австралии и Новой Зеландии достижение европейского уровня жизни представляло такую проблему?
