с берданкой за плечом.
— Замер! — негромко скомандовал Леха — и я замер.
Сторож моргнул и отшатнулся, уставившись туда, где только что стояли два мародера в военной форме, а теперь вот взяли вдруг да исчезли. Потом скинул с плеча свою одностволку и принялся озираться. Я, честно сказать, струхнул. Сейчас пальнет куда попало… А ну как в нас!
Рядовой Леший медленно поднял руку, опустил, всмотрелся в испуганно мечущиеся карие глаза, потом повернулся ко мне и, кивнув, двинулся в обход ошарашенного туземца. Я, понятно, за ним.
— Гляди-ка… — подивился Леха, когда мы, выбравшись на бетонку, перевели дыхание. — И вправду ведь способствует…
— Кто?
— Растительность…
У меня, признаюсь, екнуло под ложечкой. Тут уже, простите, не игра, тут уже чертовщина какая-то начинается. К счастью, вспомнилась читанная когда-то статейка об уличном гипнозе. Все-таки, наверное, Леха из цыган — там у них в таборе, по слухам, еще и не такое проделывают. Да и фамилия какая-то вроде цыганская…
Глава 2
Да наверняка цыган! Уже на следующее утро подпитавшийся от гражданской растительности рядовой Леший начал, попросту говоря, наглеть. Скажем, по команде «подъем» положено одеться и занять свое место в строю за сорок пять секунд. Так вот, надо было видеть, с какой теперь солидной обстоятельностью экипируется мой друг Леха. «Деды» и те уже построились, поверка вовсю идет, а он еще только верхнюю пуговицу застегивает. Неспешно этак…
Жутковатое, между прочим, зрелище. Одно дело, согласитесь, отвести глаза рядовому Горкуше или там сторожу с берданкой, но чтобы всей казарме…
И главное, никто ничего не замечает! Кроме меня.
Кстати, а почему? Почему я Лехины проделки вижу, а остальные — словно ослепли? Спросил его об этом.
— Могу и тебя обморочить, — невозмутимо предложил он. — А надо?
Да нет, пожалуй, не надо.
— Слышь, Лех! А если б ты его обманул?
— Кого?
— Ну, того, кто тебя развязал! Взял бы и не пошел в армию…
— Ну так… Уговорились же!
— И что?
Задумался Леха.
— Нет, ну… — неуверенно начал он. — Узнáют — слава пойдет…
— Кто узнает? Другие лешие?
— Ну да…
— Так они уж тебя и так отметелили, связали… чуть корягой не сделали!.. Чего терять-то?
Совсем смешался Леха. Но опять-таки вывернулся.
— Нет, — решительно сказал он. — Совестно как-то… Он меня выручил, а я вдруг… Нет. Да и Родине долг отдать…
Услышав про долг Родине, я не выдержал и заржал, причем долго не мог остановиться.
По-моему, Леха обиделся.
* * *
А потом выпал на нас майор Карапыш, замполит дивизиона. Портрета его я здесь приводить не буду, поскольку портрет в точности соответствовал фамилии. Карапыш — он и есть Карапыш.
Хотя нет, вру. Никак это не могло случиться потом. Случилось это как раз перед нашей вылазкой в виноградники. Поймал нас политрук на плацу, поставил по стойке «смирно» — и приступил к перевоспитанию. Зловеще, с присвистом:
— Вы что творите? Ваши отцы кровь на войне проливали, а вы тут религиозную пропаганду разводите! Кто из вас леший?
Какая ж это, интересно, сука стукнула? Не иначе тот «шнурок»-узбек.
— Я, товарищ майор!
Ошалел Карапыш. Не ожидал он столь прямого, а главное — бесстыдного ответа. Видя, как начальство хватает воздух ртом, я сообразил, что мы рискуем лишиться нашего замполита, и пришел на выручку:
— Фамилия у него такая, товарищ майор! Леший.
Леха поспешно полез в нагрудный карман френчика и предъявил в доказательство военный билет.
Карапыш ошалел повторно.
А на следующий день мы, как я уже рассказывал, посетили колхозные виноградники — и больше к Лехе политрук не цеплялся ни разу.
Зато прицепился однажды ко мне. Конечно! Коли не владеешь уличным гипнозом, всяк норовит обидеть…
— Надо нарисовать плакат, — поставил он меня перед фактом.
— Товарищ майор, я не умею.
— Нет такого слова в армии — «не умею». Какое у вас образование?
— Неоконченное высшее, товарищ майор!
— В школе преподавали?
— Так точно, товарищ майор! В сельской.
— Ну вот! А чего ж вы тогда?
У меня был только один выход, и я им воспользовался: решил выполнить работу хуже некуда. Старался как мог. Клянусь, даже из-под кисти Остапа Ибрагимовича Бендера не выползало ничего более уродливого: буквы кренились в обе стороны, наезжали друг на друга и тут же разбегались навсегда. Для вящей убедительности текст изобиловал помарками, кляксами и грубыми орфографическими ошибками. Я бы даже сказал, цинично грубыми.
— Ну вот! — жизнерадостно вскричал майор Карапыш, увидев мое творение. — А говорил: «не умею»!
И приказал повесить это убоище на стенд.
* * *
Проснулся я, как всегда, минут за пять до утренней побудки, только вот с ощущением смутного беспокойства. Лежал, не шевелясь, под простыней и тревожно прислушивался к себе. А уж когда дневальный гаркнул подъем и рядовой Леший вопреки обыкновению наравне со всеми скатился с койки, кинулся к своей тумбочке и принялся судорожно влезать в штанины, я окончательно осознал, что день нам предстоит необычный и непростой.
В строй мы с Лехой стали одновременно.
— Чего это ты? — тихо спросил я.
— Не знаю, — с трепетом отозвался он. — Что-то предчувствие у меня какое-то…
Предчувствие, похоже, одолевало всех. Даже вышедший к нам старшина Лень и тот выглядел на этот раз не слишком самоуверенно.
— Отдохнули за месяц? — с нервозной ехидцей осведомился он. — Жирок вокруг пупка завязался?.. Будем жирок растрясать.
И приступил к поверке.
— Ребята, что случилось? — шепнул я.
— «Дед» из отпуска вернулся, — прошептали в ответ.
— Какой дед?
— «Дед» Сапрыкин. Командир батареи…
О комбате мы с Лехой были уже наслышаны, хотя еще не видели ни разу. В отпуск он ушел в тот самый день, когда мы появились в дивизионе. Личность настолько легендарная, что воспринималась нами как какой-нибудь, я не знаю, фольклорный персонаж. Мифологический. Вроде того же лешего.
Кстати, прозвище «Дед» применительно к офицеру — верх уважения со стороны нижних чинов. Все равно что присвоенный поручику солдатский Георгиевский крест.
На общем построении я комбата хорошенько не разглядел. Такая возможность представилась мне лишь на огневой позиции. «Дед» был приземист и громоздок, как Вий. Из-под козырька офицерской фуражки виднелись лишь крупный бугристый нос, жестко сложенные губы и нечеловечески широкий подбородок. Казалось, подведут сейчас к майору кого-либо в чем-то виноватого — и прозвучит глуховатый подземный голос: «Поднимите мне козырек…»
— Всем разойтись, кроме майского призыва…
И остались мы, девять салажат, перед этаким страшилищем.
— Хрен знает кого уже призывать стали… — проворчал комбат. — Хромые, очкастые… — Чуть запрокинув голову, оглядел обмершую шеренгу. Взгляд его остановился на Лехе.
— Рядовой Леший! — немедленно отрапортовал тот.
— Леший, говоришь?.. Что умеешь?
— Ничего не умею,
