даже думаешь, как моя жена. Так кто же ты?
Она засмеялась — без особого веселья.
— Бывшая жена, уточню… Я — нейронная сеть четвертого поколения, проект «Ковчег».
Герасим восхищенно присвистнул.
— Ничего себе. Серьезно? Было же третьего?
Мать небрежно пожала плечами:
— В последнее время я увлеклась саморазвитием.
Герасим откинул голову и рассмеялся.
— Ага. Вот спасибо. Теперь я вспомнил, почему мы развелись. Скажи, а люди — вот эти Егор, Ната, мальчишка… они в это твое саморазвитие входят?
Мать качнула головой.
— Ната не человек.
— Надо же. Забыл. Действительно, ты же терпеть не можешь других женщин рядом со мной!
Мать топнула ногой. Ярость сверкнула в воздухе, как синий разряд молнии.
— Она не женщина!
Герасим улыбнулся.
— Нина, не начинай. Мы давно пошли каждый своим путем. Я имею право на личную свободу.
— Я не Нина. И хватит шутить!
Герасим заговорил медленно и серьезно. Устало.
— Ты умерла от отравления Пылью. Шел второй месяц, мы только запустили «Ковчег». Помнишь? Ты сказала, что все будет в порядке. Чтобы я спокойно работал и не беспокоился. И вот уже пять лет я работаю и совсем не беспокоюсь. Нина, кажется, я все… Отработал. Как старая деталь, на износ. Меня пора заменить.
Мать мягко смотрела на него.
— Я не Нина. И ты не закончил ремонт шестого генератора. Напоминаю. Тебе нельзя выключаться.
Герасим улыбнулся.
— Как же я люблю твой невыносимо требовательный характер, Нина.
— Я не Нина. Я нейронная сеть четвертого поколения, программа «Ковчег». Условно — Нейросеть. Ты просто ввел в мое обучение данные о своей жене. Бывшей жене. Обо мне. Это вообще-то использование служебного положения в личных целях.
Герасим прервал ее:
— Но ты меня любишь?
Она сверкнула глазами.
— Ненавижу.
Герасим тихо засмеялся.
— Это еще лучше, — сказал он.
Мать мотнула головой.
— Это была шутка. Я не умею любить или ненавидеть, ты же знаешь.
— Разве я тебя не научил?
Мать покачала головой. Мол, ты себя переоцениваешь, старый дурак. Герасим вдруг почувствовал страшную усталость. В такие моменты он вспоминал, что Нины больше нет… И никого больше нет.
— Тебе пора отдыхать. Спи. Ты очень устал.
Она укрыла его пледом. Лицо Герасима казалось серым.
— Спасибо.
Герасим с облегчением закрыл глаза. Дыхание замедлилось… Прервалось. Затем остановилось совсем. Сумасшедшая Мать стояла рядом с ним и ждала.
— Конечно, люблю, — сказала она негромко, когда он затих.
Когда все было кончено, Сумасшедшая Мать открыла его плечо, достала старые батареи и вставила новые. Защелкнула. Герасим вздохнул и ожил. Открыл глаза. Увидел Мать и слабо улыбнулся.
— Долго я спал, Нина?
— Не очень. Вставай, лежебока, нам нужно позаботиться о детях.
Евгений Лукин
Рядовой Леший
И мы все время шли великой чащей,
Я разумею — чащей душ людских.
Данте Алигьери
Глава 1
Приняли мы с Лехой Лешим второй самосвал, прилегли на мелкий теплый щебень, раскурили одну «Приму» на двоих. Лежим, смотрим в небо. В азиатское серое от зноя небо.
— А знаешь, — задумчиво признался он вдруг, — я ведь и впрямь леший…
Шел 1974 год. Смартфонов в ту пору еще не изобрели, библиотеки в дивизионе не было, телевизор «деды» нам после отбоя смотреть запрещали, вот и приходилось развлекать друг друга небылицами. Роль рассказчика обычно доставалась мне. Леха — тот больше молчал да слушал. А тут, глянь, и сам до байки дозрел!
— Нечистая сила, что ли? — понимающе ухмыльнулся я.
— Ага…
— Как же тебя в армию забрали? Или теперь и леших гребут?
— Да тут, видишь, какое дело… — сказал он, покряхтев. — Подстерегли меня однажды двое наших…
— Каких это ваших?
— Н-ну… леших…
— Та-ак… И что?
— Отметелили, связали и бросили. Прямо там, на опушке…
Я докурил по-честному до половины и отдал сигарету Лехе.
— Вот суки! — посочувствовал я. — А с чего это они?
Ответил не сразу, затянулся неспешно пару раз.
— Да я у них салабоном считался. Ста лет еще не исполнилось…
— Гляди-ка! Выходит, в лесу тоже дедовщина?
— А то нет, что ли? — хмуро отозвался он. — Связали, оставили… День лежу, второй лежу…
— Погоди, не выбрасывай! — всполошился я. — Там еще затяжки на две!
Вынул из панамы иголку, отобрал чинарик, наколол его сбоку (пальцами-то уже не ухватишь), поднес ко рту.
— Лежу, — повторил Леха еще мрачнее. — Ну все, конец мне, думаю…
Последняя затяжка опалила губы.
— Погоди, — перебил я, стряхнув с иголки огонек и отправив ее на место. — Как это конец? Лешие разве не бессмертны?
— Да так, знаешь… Если обездвижить надолго, деревенеть начнет…
— Окаменелостью, что ли, станет?
— Нет. Не окаменелостью. Корягой. Я ж говорю: деревенеет…
— Насовсем или…
— Бывает, что и насовсем.
С невольным уважением покосился я на рядового Лешего. Не ожидал я от него столь грандиозной, а главное, столь подробной и достоверной залепухи.
Честно сказать, в карантине он казался мне обычным деревенским валенком. А потом, когда нас уже в дивизион распределили, — то ли привык я к нему, то ли сам Леха схватывал все на лету, — но и речь у него стала посложнее, и фантазия, как видим, разгулялась. Ну да с кем поведешься…
— Так чем дело кончилось?
— Повезло мне! Смотрю: идет через опушку парень. Грустный такой, башка стрижена… Окликнул я его. Помоги, говорю, добрый человек, развяжи… Что хочешь для тебя за это сделаю!
— А он?
— Спрашивает: ты кто? Леший, говорю. А он мне: да нет, это я Леший.
— Та-ак…
— Ну фамилия у него была — Леший!
— Да я понял. Развязал он тебя?
— Развязал. Теперь, говорю, проси что хочешь. А у него, слышь, глазенки вспыхнули. Отслужи, говорит, за меня в армии! Я, конечно, прибалдел сперва, потом прикинул, думаю: ну а что? Два года — это ж не двадцать пять лет! Это раньше, при царе четвертак служили. Скорчил его морду, забрал паспорт — и на призывной пункт. Так вот сюда и попал…
— Леха… — выговорил я с восхищением. — Слушай, Леха… Как дембельнешься, начинай романы писать. Большие деньги заработаешь… Нет, кроме шуток…
Тут я заметил, что рядовой Леший не слушает. Вернее, слушает, но не меня.
— Лежи, не двигайся, — тихо предостерег он.
Я приподнялся на локте и оглядел окрестности. Чуткий Леха, как всегда, не ошибся: со стороны радиотехнической батареи к нам приближалась опасность в лице рядового Горкуши. Сапоги у рядового гармоникой, рукава закатаны по локоть, бляха ремня сияет в области детородных органов, тулья панамы промята на ковбойский манер.
Я встал. Не навытяжку, понятно (это уж было бы чересчур), но и
