— Милосердия! — взвыл Сэм Боуэлз. Остальные тупо молчали.
Сэр Фрэнсис повернулся к экипажу.
— Что вы решили?
— Виновны!
— Виновны, будь я проклят! — добавил Большой Дэниел, чтобы устранить всякие сомнения.
— И каков приговор? — спросил сэр Фрэнсис. Ответом ему был громовой рев:
— Повесить!
— Повешение слишком хорошо для этих свиней! Протащить их под килем!
— Нет! Нет! Четвертовать. Пусть жрут собственные яйца!
— Поджарить немного свинины. Пусть ублюдки горят на колу!
Сэр Фрэнсис снова призвал к молчанию.
— Я вижу, мы разошлись во мнениях. — Он сделал знак Большому Дэниелу. — Отведите их вниз и заприте. Пусть день-два потомятся в собственном вонючем соку. Мы займемся ими, когда придем в порт. А пока у нас есть более важные дела.
Впервые в жизни у Хэла на борту корабля была своя каюта. Теперь не нужно все время сна и бодрствования проводить в тесной близости с остальными членами экипажа.
По сравнению с маленькой каравеллой галеон просторен, и отец нашел Хэлу место рядом со своей роскошной каютой — бывший чулан слуги голландского капитана.
— Тебе нужно светлое место, чтобы продолжать занятия, — оправдывал сэр Фрэнсис свою снисходительность. — Ночью ты слишком много часов тратишь на сон, а мог бы в это время работать.
Он приказал корабельному плотнику сколотить койку и полку, куда Хэл мог бы класть книги и тетради.
Над его головой висела масляная лампа (потолок почернел от копоти, но она давала довольно света, чтобы Хэл мог выполнять задания, данные отцом). Глаза у него горели от усталости, он с трудом сдерживал зевки, окуная гусиное перо в чернила и глядя на лист пергамента: он списывал данные маршрута голландского капитана, захваченные отцом. У каждого штурмана — собственная лоция, бесценный журнал, куда записываются особенности океанов и морей, течений и побережий, гаваней и удобных мест для высадки; а также таблицы загадочных отклонений компаса, когда корабль углубляется в чуждые воды, и карты ночного неба, которое меняется с широтой. Эти знания каждый штурман с огромным трудом накапливает всю жизнь — и по собственным наблюдениям, и по чужим рассказам. Отец ожидает, что он закончит работу до своей вахты, которая начинается в четыре утра.
Хэла отвлек слабый звук за переборкой, и он поднял голову, по-прежнему держа перо в руке. Шаги такие мягкие, что едва слышны, и исходят они из роскошных помещений губернатора и его жены. Хэл жадно слушал, пытаясь истолковать эти звуки. Сердце говорило ему, что это прекрасная Катинка, но он сомневался. Возможно, это ее уродливая старая служанка или даже нелепый супруг. При этой мысли Хэл почувствовал себя обманутым и обездоленным.
Он убедил себя, что это Катинка, и ее близость возбудила его, хотя их и разделяла переборка. Он так стремился к ней, что не мог сосредоточиться на задании и даже сидеть.
Хэл встал, поневоле пригнулся из-за низкого потолка и неслышно прошел к переборке. Он слушал и слушал. Легкий скрип, шум чего-то, что протащили по палубе, шорох одежды, другие звуки, которые он не смог истолковать, потом плеск наливаемой в чашку или ванну жидкости. Прижав ухо к стене, он представлял себе каждое движение за ней. Вот она набирает воду в горсти и плещет на лицо, вот негромко ахнула от холодной воды, потом снова заплескалась в ванне.
Посмотрев вниз, Хэл увидел: сквозь щель в стене пробивается слабый свет, узкая желто-серебристая полоска, которая меняется в такт движениям корабля. Не думая о последствиях, Хэл опустился на колени и прижал глаз к щели. Он мало что увидел, потому что щель была очень узкой, а мягкий свет свечи бил ему прямо в глаза.
Потом что-то прошло между ним и свечой — облачко шелков и кружев. Он посмотрел и ахнул, уловив жемчужный блеск безупречной белой кожи. Это длилось всего мгновение, и ему едва хватило времени рассмотреть очертания обнаженной спины, отливающей в желтом свете перламутром.
Он прижался лицом к панели, стремясь еще раз увидеть эту красоту. Ему показалось, что сквозь обычный плеск волн о борта судна он слышит мягкие вдохи и выдохи, легкие, как шепот тропического зефира. Он затаил дыхание, вслушиваясь, и не дышал, пока не начали гореть легкие; у него закружилась голова от благоговения.
В этот момент свечу за стеной передвинули, луч света, проникавший через щель, промелькнул перед его глазами и исчез. Он услышал, как удаляются мягкие шаги, за стеной стало темно и тихо.
Хэл еще долго стоял на коленях, как верующий в святилище, потом медленно поднялся и снова сел за рабочий стол. Он попробовал заставить усталый мозг заняться задачей, которую поставил перед ним отец, но мысли его все время уходили, как норовистый жеребец из узды конюха. Буквы рукописи превращались в алебастровую кожу и золотые волосы. В ноздрях чувствовался тот мучительный аромат, который он ощутил, когда впервые ворвался в ее каюту. Хэл прикрыл глаза рукой, чтобы помешать видениям вторгаться в мозг.
Напрасно: он утратил власть над своими мыслями. Он потянулся к Библии, лежавшей рядом с журналом, и раскрыл кожаный переплет. Между страницами лежала красивая золотая филигрань с тонкой золотой прядью, которую он украл с ее гребня. Хэл поднес ее к губам и негромко застонал: ему показалось, что и от волос исходит тот же аромат, и он крепко зажмурился.
Прошло некоторое время, прежде чем он осознал предательские действия своей правой руки. Как вор, она прокралась под свободную парусиновую юбочку — его единственную одежду в этой жаркой и тесной каморке. К тому времени как он понял, что делает, останавливаться было уже поздно. Он капитулировал и продолжал сильно давить и тереть пальцами. Пот тек из каждой поры, твердые молодые мышцы взмокли. Стержень, который он держал в пальцах, стал твердым, как кость, и зажил собственной жизнью.
Ее запах кружил Хэлу голову. Рука его двигалась быстро, но не так быстро, как билось сердце. Он знал, что это грех и глупость. Отец предупреждал его, но он не мог остановиться. Он корчился на стуле. Океан любви все сильнее давил на дамбу его сопротивления, словно высокий неудержимый прилив. Хэл негромко вскрикнул, и океан прорвал дамбу. Хэл почувствовал, как теплая жидкость стекает по напряженным мышцам его ног; потом ее тяжелый запах изгнал из его ноздрей священный аромат волос женщины.
Хэл сел, тяжело дыша, весь в поту, и позволил себе погрузиться в море вины и отвращения. Он предал доверие отца, нарушил данное ему обещание, своей низкой похотью осквернил чистый, любимый святой образ.
Не в силах больше ни мгновения оставаться в своей каюте, он набросил парусиновую куртку и побежал по лестнице на палубу. Немного постоял у форштевня, тяжело дыша. Свежий соленый воздух прогнал чувство вины и отвращения. Хэл почувствовал себя увереннее и осмотрелся, желая понять, что происходит.
