то более быстрые корабли или новое оружие — приведут к эскалации и полномасштабной войне, к которой казна не готова. Не используя эмоций, а только упрямые цифры, она виртуозно загоняла меня в угол.
— Мы не сможем пробить их стену, — закончила она свой анализ. — Значит, нужно сделать так, чтобы эта стена для нас не имела значения.
И только потом она извлекла из папки второй документ. Эдакая экономическая симфония, где каждый рубль, пуд железа и каждый аршин сукна играли свою, партию. В нем предлагалось восстановить Игнатовское, создать на его базе замкнутый, самодостаточный экономический цикл, неуязвимый для внешних атак. Московские деньги и торговые пути Морозовых вливались в мою промышленную мощь, создавая монстра, способного выдержать блокаду и самому диктовать цены на внутреннем рынке от Архангельска до Астрахани.
Я дочитал до конца. В самом низу, под итоговыми расчетами прибылей, от которых захватывало дух, шел раздел: «Гарантии и Управление». И первый же пункт бил в цель, подготовленную Алексеем: «Для обеспечения неразрывности союза и объединения торговли — брак между договаривающимися сторонами: бароном Смирновым П. А. и девицей Морозовой А. Б.».
Я медленно поднял взгляд. Она выдержала мою прямую атаку, правда предательски побелевшие костяшки пальцев, сжимавших край стола, выдавали ее с головой. Она тоже рисковала, ставя на кон и деньги клана, и собственную судьбу. В ее мире такой откровенный ход со стороны женщины сродни самоубийству. Либо пан, либо пропал.
— В любом большом деле, Петр Алексеич, всегда есть главный стержень, — сказала она безэмоционально, хотя я видел, каких усилий ей это стоило. — Вы — разум этой Империи. Мы — ее кошелек. Порознь нас можно разбить. Вместе — мы непобедимы. Это не прихоть. Это необходимость.
— Необходимость, — повторил я, словно пробуя слово на вкус. — Удобное слово. Им можно оправдать что угодно.
Я встал и прошелся по кабинету, останавливаясь у окна. Внизу, во дворе, мужики таскали обгоревшие бревна. Мои люди. Мой дом. Моя крепость. И вот теперь эту крепость предлагали сдать без боя в обмен на золотые горы и политическую защиту. Ценой сдачи был я сам.
Глупо, если честно. Ведь в капитале я не нуждался, так как у меня был партнер — Демидов. Просчитали ли мои «товарищи» этот момент?
— Ваш план превосходен, Анна Борисовна, — повернувшись к ней, произнес я. — План логичен и, наверное, эффективен. Как хорошая паровая машина. Вот только вы не учли одну деталь. Главный компонент. В этом договоре вы покупаете не заводы, не патенты и не контракты. Вы пытаетесь получить право распоряжаться моим разумом. А он не продается.
Подойдя к столу, я взял ее бумаги и протянул ей.
— Он может быть только главным пайщиком. Старшим.
Она замерла, не понимая.
— Поэтому будет так, — продолжил я, уже диктуя свои условия. — Пункт о браке откладывается. На неопределенный срок. К его обсуждению мы вернемся после того, как решим крымский вопрос и разберемся с этой вашей блокадой. Когда у меня будет время думать не только о выживании. А вот уставной капитал и доли в новом предприятии можем пересмотреть прямо сейчас. Право решающего голоса и большая часть пая останутся за мной. Вы получаете долю, место в совете правления и все обещанные барыши. Мои технологии и управление, ваши деньги и пути. Это мое встречное предложение. И оно единственное.
Она смотрела на меня, на ее лице мелькнуло что-то похожее на восхищение. Она пришла покупать, а ей предложили войти в долю, но на правах ведомого. Я перехватил инициативу. Она хотела получить полный надзор над активом, я же предложил ей лишь доступ к его плодам.
Анна долго молчала, переводя взгляд с моего лица на бумаги. Я буквально видел, как в ее голове взвешиваются риски: принять мои условия, получив огромную прибыль, но оставшись на вторых ролях, — или отказаться и поставить под удар все. Анна едва заметно выдохнула.
— Вы сильный противник в любом торге, Петр Алексеич, — произнесла она без лести. — Возможно, даже слишком сильный для своих союзников. Хорошо. Ваше слово принято. Мы подготовим новый договор на ваших условиях.
Она начала собирать бумаги, но я нутром чуял — это еще не все. Паузу она выдержала намеренно. Готовила последний, решающий довод?
— Однако, — продолжила она, словно между прочим, — боюсь, ваше решение отложить вопрос о браке может… потерять смысл.
— Поясните.
— Этот механизм уже запущен, Петр Алексеич. И не мной, — на ее губах появилась горькая усмешка. — Пока мы с вами тут делим паи и барыши, царевич Алексей уже действует. Причем вашим же оружием, на вашей же земле.
Я нахмурился, не понимая куда идет разговор.
— Он пришел ко мне еще вчера. И изложил все то, что вы сейчас слышали. Причем изложил как продуманный план по спасению Отечества. Он представил наш с вами союз единственно возможным способом связать воедино три столпа Империи: Трон, который представляет он и его отец, ваши Технологии и наш московский Капитал. Он убедил меня, что только так можно создать противовес старому боярству и всесильному Меншикову.
С каждым мне все тяжелее было держать челюсть. Передо мной разворачивался какой-то приговор. Алексей не стал ждать моего согласия и заблаговременно пришел к Анне, заручился ее поддержкой и, как я понимаю, уже запустил этот маховик дальше — через Брюса к самому Государю. Он создал коалицию, в которой я, будучи центральным элементом, уже не имел права голоса.
На меня Анна смотрела со странным выражением.
— Он действует вашими же методами, Петр Алексеич, — тихо сказала она. — Мыслит на десятилетия вперед, готов подставить под удар один полк, чтобы выиграть всю кампанию. Вы хотели воспитать из него Государя? Получите. Он учится быстро. Сегодня полком, которым пришлось пожертвовать ради общей победы, оказались вы.
Я молчал. Что я мог сказать? Она была права. Я сам выковал этот клинок, сам закалил его в огне испытаний. И теперь он приставлен к моему горлу. Внутри кипел ядовитый коктейль: острая досада на собственную слепоту, гнев от бесцеремонности, с которой меня использовали, и — да, чего уж там — темная, извращенная гордость. Мальчишка выполнил задание, он его превзошел. Доказал, что способен решать задачи и ставить их, действуя по собственному разумению, исходя из интересов государства, как он их понимает.
Но за всей этой государственной логикой скрывалось простое, человеческое предательство. Не злонамеренное, возможно, даже совершенное
