class="empty-line"/>
Извините, если кого обидел.
25 марта 2006
История про часы
Только сейчас вспомнил. что сейчас у меня потырят час.
А я хотел рассказать про Дионисия. Только ничего рассказывать не буду.
Главной историей, связывающей вино и искусство, которую тянет память — всегда была история о нетрезвом человеке, что раскачивался на носках перед «Пьяным Силеном», бормоча:
— Пьяный силё-о-он!..
Иногда Дионисий превращён в Бахуса или Вакха. Кстати, хорошо, что его имя троится — это навевает действительно алкогольные ассоциации. Дионисий рождается два раза — зачатый смертной женщиной и выношенный Зевсом, чтобы на аттической вазе смотреть, как сатир пляшут в чане с виноградом. Другие сатиры столпились вокруг с канфарами и ждут. Хвосты их трепещут, а члены (не будем путать — хуи) напряглись.
У Пуссена Бахус упитан, даже толст — это раздутый мальчик трёх лет лакает спиртное из блюдца. Два неизвестных мальчика схватились на заднем плане — не то в детском поцелуе, не то в смертных объятиях. Картина Пуссена, кстати, называется "Детство Бахуса или маленькая вакханалия".
У Веласкеса Вакх приходит к сельским пьяницам вмести с голым приятелем.
Крестьяне веселы и краснорожи, остаток вина плещется в большой белой чаше — непонятно уже, кто кого угощает. Вакх, глядя в сторону, надевает на голову мужику вино. Никто не пьёт — только седой старик изготовился к тосту, зажав в руке общепитовский стакан с жёлтой жидкостью.
Это что — у Караваджо сосуд (уже в руках Вакха) ещё экзотичнее на современный взгляд — он напоминает блюдце на хитрой высокой ножке. Вакханалия у Тициана наполнена людьми всё с теми же блюдцами — но уже без ножек. Девки спят вповалку и груди их текут как вино по обе стороны тела, все, будто вокруг алтаря, уселись вокруг нот песни "Тот, кто выпив, не пьёт дальше, тот не знает, что такое пить" — неизвестным ветром занесённых на Андрос.
Картины застолий всегда странны — люди на них как бы застигнуты врасплох. Люди меняются будто на старых семейных слайдах (щёлк-щёлк) картины меняются, перемежаясь белым светом проектора. Времяпровождение совершенно забытое.
Вот мистер Олдхем и его гости уже погрузнели на картине Джозефа Хаймора — там, за столом неторопливость старой доброй Англии. Пьющие норвежцы Мунка краснеют неравномерно — от снежной бледности к красному пятну лица — северный народ обходится только жидкостью — еды на белой как Шпицберген скатерти нет. Голландцы на картине Адриана Бауэра совершенно непотребны — один спит на узкой скамье, другой — пляшет, третий двухголов — вторая голова его намертво приклеенный кувшин. Бельгийцы Ромбоутса пьют и играют, не отстегнув шпаг, а швейцарцы Макса Бури спорят о грядущих войнах, придавив стаканами столетней давности газеты.
Пить водку в час ворованного времени мне неохота.
Извините, если кого обидел.
26 марта 2006
История про водочное кольцо
Что мне нравится в истории с водкой, так эта метафора европейского водочного кольца. Арабы в Испании или в Магрибе сидят над своими примитивными перегонными кубами. Потом генуэзцы плывут в Крым, чтобы потом достичь польского короля Владислава II. Они отправляются из Каффы, плывут по Азовскому морю, а потом движутся вдоль воды, через Рязань и Коломну, к Москве.
Итальянцы поднимаются вверх, (против движения Мамая, по его тёплым следам, озирая кости мифической генуэзской пехоты, которой по слухам, вовсе не было на Куликовом поле, в мешках у них бренчат, укутанные бережно и хранимые осторожно, колбы с aqua vitae. Вот они достигают Москвы, головы бояр трещат на утро, они ругают на чём свет стоит бесовское зелье, но итальянцам нет дела до будущего водочного рая — они хотят создать форпост католицизма в Польше и спиритуоз, просочившись через белорусские леса, достигает своей цели на Висле.
Спустя много лет кольцо замыкается — недобитые фабриканты с русскими фамилиями рассеиваются по Европе и укореняются в Бельгии и Германии, приближаются к югу, где началось это движение.
Хотя в этом рассказе слишком много спрямлений.
Похлёбкин, кстати, лупил по польским водочным претензиям тем, что эти технологии западных славян были заимствованы.
Извините, если кого обидел.
27 марта 2006
История про сны Березина № 201
Видел сон, где по изгибающейся дороге в сельской местности, идут пленные горцы. Это именно непонятные горцы, но вполне чеченцы, скажем, а то, что называется в милицейских отчётах «лица кавказкой национальности». Может, это даже не пленные, а отступающая армия. Над ними проносится странный самолёт — похожий на МиГ-21, с острым конусом, торчащим из трубы воздухозаборника, но с двумя фюзеляжами — и огромным кругом от аэросаней сзади. Эта летающая каракатица время от времени с рёвом пролетает над дорогой.
Идущие по ней грозят ему кулаками.
В этом сне я знаю, что уже умер.
Хожу среди живых, и живые воротят от меня нос.
И то верно — кому радостно общаться с покойниками. Однако, когда я захожу внутрь одного из домов, которые стоят рядом с дорогой, и встречаю неизвестную женщину. У неё нет лица, только прямые волосы — не то осветлённые какой-то краской, не то просто седые. Как-то стремительно мы переплетаемся, но в последний момент я пытаюсь быть честным.
— Я должен предупредить вас, что уже умер, — говорю я.
— Это ничего, — отвечает она. — Я ведь слепая. Мне это не страшно — а ко мне и так-то мало заходит. Так что я вам рада. Ничего страшного. Знаете, как скучно тут слепой женщине? Буквально ничего не происходит.
В этот момент я понимаю, что оба наши недостатка уравновешивают друг друга.
Извините, если кого обидел.
27 марта 2006
История про сны Березина № 202
Приснилась предвоенная Москва — но это мне в этом сне объявлено, что это предвоенная и — Москва.
Теперь уже надо объяснять, что предвоенное — это сороковой или сорок первый год прошлого века. Это несколько кварталов между площадью Маяковского и площадью Белорусского вокзала. Дома вокруг стоят двух, а то и одноэтажные.
Людей вокруг нет — это как бы не город, а моё представление о нём.
Я захожу в дом — там, я знаю, в современной мне Москве находится магазин, но здесь магазина нет. Пустое пространство, напоминающее театральные декорации — вернее, пространство за декорациями, их оборотная сторона. Комнаты пусты, их стены равномерно обмазаны белой извёсткой — но в пространстве передо мной, в большой нише без окон, стоят два лежака, лежат в беспорядке вещи,
