Читаем без скачивания Президент не уходит в отставку - Вильям Козлов

- Ты и не стал бы просить меня об этом, - продолжал Сорока.

- Пожалуй, ты прав, - подумав, согласился Вася.

- А вообще, мне трудно с ними воевать, - сказал Сорока. - Я еще не знаю, поддержат ли меня ребята.

- Электриком-то небось было спокойнее? - усмехнулся Билибин.

- На теплой печи еще спокойнее.

- Не лежал... - протянул Вася. - Я ведь ленинградец, в деревне не жил.

- На русской печке - рай, - улыбнулся Сорока. - Представляешь, зима, за окном вьюга-метель, деревья скрипят, а ты лежишь на овчине и слушаешь, как завывает в дымоходе... Пахнет нащепанной лучиной и луком. И еще горячим кирпичом.

- Дед жил в деревне, под Чудовом. Но мне так и не довелось побывать в его доме. В войну вся деревня сгорела... Ну ладно, хватит про печь. - Вася посерьезнел, вздохнул. - Ребята на станции не любят Гайдышева и Длинного Боба, но никто не хочет с ними связываться - можно ведь получить к по рогам! А потом Садовский - широкий парень. Никогда не жмется, дает в долг, приглашает ребят в ресторан, угощает коньяком...

- Одним словом, покупает, - заключил Сорока.

- А ты только права качаешь, бьешь на одну сознательность!

- Предлагаешь и мне с зарплаты пригласить их куда-нибудь и накачать коньяком?

- У тебя денег не хватит, - коротко рассмеялся Вася. Ему было трудно представить такое.

- А ребята не задумываются, почему у этих деляг денег куры не клюют? посмотрел на него Сорока. - Угощают-то они на ворованное!

- Не пойман - не вор, - хмыкнул Вася, произнося популярную в цехе фразу.

- Сколько веревочка ни вейся... - сказал Сорока. - Попадутся они, Вася.

- Они тоже не лыком шиты, - усомнился в его словах Билибин и вздохнул. У него была такая привычка - ни с того ни с сего иногда тяжко так вздыхать.

- Ребята и то удивляются, говорят: что тебе, больше всех надо? Или перед начальством выслуживаешься?

- Ты ведь так не думаешь?

- Ну а все-таки, почему ты такой?

- Какой?

- Ну, до всего тебе есть дело. Теребилов побольше тебя начальник, а он ничего не замечает... Плавает по цеху, как корабль, и все им довольны. План выполняется, премиальные идут, чего еще надо? А то, что ребята подхалтуривают, - и бог с ними! Они же не у государства берут, а у частника.

- А где же такие понятия, как рабочая честь? Наконец, обыкновенная совесть? Ты думаешь, они домой придут н станут сразу хорошими, честными? И этот слюнтяй Миша тянется за ними! А на них глядя и другие начинают хапать и халтурить. Им, мол, можно, а нам нельзя? Ты послушай, что в городе про нас, ремонтников, говорят: гайку даром никто не завернет! Бряк-стук - гони руп. Стук-бряк - давай трояк!

- Это ты перехватил, - возразил Вася.

- Такие, как Гайдышев, дают повод так о нас думать. Помнишь эту комедию с масленками?

- Масленки - это мелочь! - сказал Билибин. - Они почище дела обделывают...

- Какие дела? - как можно равнодушнее спросил Сорока, но Вася не клюнул на эту удочку.

- Капать даже на них я не собираюсь, - заявил он. - Присмотрись повнимательнее, как они делают на потоке профилактику гарантийных "Жигулей".

- А тебе безразлично? - покосился на него Сорока. - Пусть рядом жульничают, а я ничего не вижу, ничего не слышу.

- У меня, видно, другой характер, - нехотя ответил Билибин. - Меня как-то мало это волнует.

- Не верю, - сказал Сорока.

- Плюнь ты на них, Тимофей, - вяло посоветовал Вася. - Они же скользкие, как угри, все одно выскользнут.

- И все-таки ты мне поможешь их прижать к стенке, - сказал Сорока. Иначе и ты...

- Послушай, не порти мне настроение, - кисло улыбнулся Вася. - У меня сегодня свидание...

- У всех свидание! - рассмеялся Сорока.

На автобусной остановке они распрощались: Билибину нужно было на проспект Смирнова, а Сороке - к Кировскому мосту, в Институт культуры имени Крупской. Он уже неделю не видел Алену и надеялся еще застать ее там.

Через трамвайные рельсы резко проскочили "Жигули" и остановились. Боковое стекло опустилось, и показалась голова Бориса Садовского.

- Нам, по-моему, в одну сторону, - сказал он Сороке, ожидавшему свой автобус. - Садись, подвезу!

- Предпочитаю общественный транспорт, - отказался Сорока и подумал, что это у него не очень-то умно получилось.

- Салют! - улыбнулся Борис и укатил.

Поднимаясь в автобус, Сорока подумал, что Длинный Боб распоряжается машинами друзей, как своей собственностью: то прикатит на работу на светло-зеленых "Жигулях" мастера спорта Борисова, то разъезжает на машине Миши Луня, то, как сегодня эксплуатирует "Жигули" Глеба.

С двумя пересадками он доехал до своей остановки, сошел у Марсова поля. Было около восьми вечера. В Ленинграде октябрь почти всегда солнечный, теплый. Желто-красная листва на уличных деревьях еще держится. С подернутой мелкой рябью Невы веяло прохладой. Если дни были яркие, солнечные, то вечера и ночи - пронзительно холодные.

В этот год многие улицы города были в лесах, а изрытые дороги перекрыты из-за ремонта. Автобусы совершали какие-то немыслимые рейсы, которые менялись иногда каждый день.

Сорока вышел к зданию института.

Можно было бы сразу зайти в вестибюль, но он почему-то стеснялся появляться в этом девичьем царстве. В институт в основном поступали девушки. Были, конечно, и парни, но очень мало. Алена как-то в шутку сказала, что они в каждой группе на вес золота...

Перейдя улицу, Сорока уселся на каменный парапет и стал смотреть на непрерывно хлопающую дверь. Некоторые девушки, выскочив на тротуар, озирались по сторонам, очевидно разыскивая глазами встречающих, и только потом начинали застегивать пуговицы на пальто и плащах. На приличном расстоянии от парадной, в ряд, прижавшись одна к другой, стояло несколько машин. Судя по тому, что в них маячили за рулем водители, это были встречающие. Только моторизованные. А пешие прогуливались по набережной, рассеянно посматривали на Неву, на проносящиеся мимо машины. И какой бы у них ни был томно-рассеянный вид, внимательный наблюдатель обязательно заметил бы, что они кого-то поджидают.

Алена все еще не выходила. Уже пять или шесть парней с обычными, надо сказать, не очень-то умными улыбками влюбленных встретили своих подружек, двое "Жигулей" с ревом унеслись в сторону Литейного моста, а Сорока все еще сидел на холодном камне и смотрел на дверь.

Увидев наконец знакомую фигуру в светлом плаще, он вскочил с парапета. Наверное, н на его лице тоже заиграла стереотипная глуповатая улыбка, он уже хотел было поднять руку и помахать девушке, как вдруг стоящие метрах в пятидесяти от здания "Жигули" цвета слоновой кости с громким рычанием задом подкатили прямо к парадной и остановились перед Аленой, загородив ее от Сороки. Распахнулась дверца, девушка, секунду поколебавшись, пригнулась и нырнула в машину. Так же лихо "Жигули" рванули с места, на этот раз взревев по-медвежьи, и пронеслись мимо. Он лишь успел заметить повернутую к водителю голову Алены и смеющееся красивое лицо Длинного Боба - он смотрел на него, Сороку, и даже, как показалось тому, весело подмигнул.

Институтские двери глухо хлопали. Слышался смех, оживленные девичьи голоса.

Глава двадцать четвертая

Последнее время Дед взял привычку вскакивать на широкий подоконник и, усевшись там, с высоты третьего этажа внимательно наблюдать за двором. И вид у него при этом был уморительный: голова чуть наклонена набок, треугольные уши приподняты, черная нижняя губа отвисла, а в карих глазах меланхолия. На кошек он сверху вообще не обращал внимания, на голубей тоже, но стоило во дворе появиться какой-нибудь собаке, Дед начинал проявлять беспокойство: вертел головой, тихонько постанывал, елозил обрубком хвоста по крашеному подоконнику и в конце концов разражался громким лаем, что всегда повергало гуляющих во дворе собак в изумление. Они останавливались, начинали озираться, повизгивать, но редкая из них догадывалась так высоко задрать голову и посмотреть на Деда. Почему-то собаки не любят смотреть вверх.

С подоконника Дед бурно приветствовал своих хозяев. Стоило отцу, Алене или Сереже выйти из арки, как Дед поднимал радостный лай. Иногда он приходил в такое волнение, что начинал метаться на подоконнике, и тогда казалось: вот-вот он свалится вниз. Отец попросил Сережу и Алену, чтобы они, уходя из дома, закрывали все окна, - долго ли до беды.

Услышав из своей комнаты суматошный лай, Сережа сразу сообразил, что во дворе появился кто-то из своих: Алена или отец. На чужих Дед так не лает. Выглянув из окна, он увидел Алену и Длинного Боба, на котором были отличные расклешенные джинсы. "Фирма!" - завистливо вздохнул Сережа, давно мечтавший достать такие же. Боб раскачивал ключи на цепочке. Они остановились под толстым черным кленом. Алена спряталась за ствол, чтобы Дед ее не видел, но тот продолжал метаться по подоконнику и лаять с визгливыми нотками.

Сережа не поленился, сходил в отцовскую комнату и согнал Деда с подоконника, а окно закрыл. Тогда Дед стремглав бросился в прихожую к входной двери и, почти уткнувшись носом в нее, замер в классической позе: голова наклонена, уши сдвинуты на затылок, хвост задран вверх. Дед ждал, когда Алена поднимется на свой этаж.