им пару слов, успокаивая. Потом уселся на бревно, между сараем и стражниками, достал лютню, потрогал струны.
- Осторожно там с девкой, - буркнул воевода. – Ведьма она или не ведьма, однако делов и без того натворила порядочно.
Макарин кивнул и шагнул к сараю.
Внутри было полутемно и сыро. Неяркий свет пробивался через пару небольших оконцев и круглую дыру в берестяной крыше. Пол был покрыт утрамбованной соломой, а вдоль стен виднелись пустые клети из тонких жердей. Судя по слабому запаху навоза, здесь раньше держали скот.
Иринья висела на толстом разукрашенном столбе в дальнем углу сарая, едва касаясь ногами пола. Ее руки были подняты и привязаны к железной скобе, которая скрепляла столб с потолочной балкой. Серая домотканая хламида была разодрана в нескольких местах и держалась на честном слове и веревке, которой девка была обмотана вместе со столбом. Вокруг нее, прямо на полу, стояли несколько персидских серебряных блюд с замысловатой чеканкой. На блюдах дымились пучки трав и веток, распространяя запах восточных благовоний.
Иринья смотрела как Макарин медленно подходит к ней, ее широко раскрытые глаза казались безумными.
- Боятся меня, - сказала она. – Колдовские листья запалили, к священному столбу привязали. В надежде, что это меня удержит. Даже подойти пугаются. Ладно, хоть прислужница у них есть, бабка из самоедов. Не боится. Поит, кормит, убирает. А то бы совсем плохо было.
Голос ее был тих и безучастен.
- Они думают, что ты ведьма, - сказал Макарин.
Она усмехнулась.
- Может, они и правы. Я сама себе иногда ведьмой кажусь. Мало во мне от простой покорной бабы.
- Непокорные бабы бывают разные. Не все из них ведьмы. И уж точно не все режут мужиков направо и налево. Зачем ты пырнула ножом Шубина перед тем как сбежать?
Иринья медленно опустила веки. Только сейчас, вблизи, стало ясно, насколько она была изможденной.
- Не знаю. Не помню этого. Словно в пелене все, что было. Тот ублюдок… Разбой, что меня испугался. Его слова.
- Возможно, он что-то перепутал.
Иринья скривилась.
- Может и перепутал. А может и впрямь видел что-то. Видел, как меня… Но это же невозможно, дьяк! Хорушка не мог!
- Твой Хорушка все мог. И ты это знаешь.
Иринья замолчала, глядя себе под ноги и кусая губы.
- Что ты еще помнишь? – спросил Макарин.
- Почти ничего. Помню, как прыгала вниз. Помню, как бежала. А зачем, почему, что было до этого… Шубин хоть жив остался?
- Кто его знает. На ногах вроде держался… А как добежала до леса и как стояла на его опушке помнишь? И кто стоял перед тобой?
Иринья резко подняла голову и пристально глянула в лицо Макарину.
- Если даже ты что-то видел, дьяк, это не значит, что это было на самом деле. И тем более это не значит, что ты понимаешь, что ты видел.
- Я привык верить собственным глазам.
- Здесь лучше забыть про эту привычку. Тебе кажется одно, а на деле это совсем другое.
- Если не верить глазам, тогда чему же верить?
- Верь тому, что считаешь правильным. В этом и состоит настоящая вера.
- Удобная позиция. Только вот как понять, что правильно, а что нет, если не понимаешь, что вокруг происходит? Пропавшие идолы, спящие по году бабы, дикарские легенды, теперь вот чудище из леса.
- Никакое это не чудище, - пробормотала Иринья.
- А кто ж тогда?
Иринья помолчала, прикусив растрескавшуюся от жажды нижнюю губу. Снаружи донеслись звуки лютни и хрипловатый голос Саргута стал громко выводить что-то заунывное.
- Неважно, - сказала. – Лучше пить подай. Вон бадейка у стены, с ковшиком.
Макарин набрал воды из деревянного ведра, поднес ковш к ее губам. Иринья жадно выпила, обливаясь и захлебываясь.
- Это тот, кто поможет мне найти отца, - сказала она, отдышавшись. – Если тебе нужен караван, ты будешь делать, что я скажу. Без меня тебе его не найти.
- Больно много на себя берешь, - тихо отчеканил Макарин. – Не забывай, кто я, а кто ты.
- Э, дьяк, - усмехнулась девка, - Можешь забыть здесь про свои чины и должности. В лесу да пустошах они ничего не значат. Это тебе не Москва. Хочешь караван отыскать – слушай. Не хочешь – не заставляю.
- Ты не в том положении, чтобы указывать. Сгниешь тут в сарае, никто и не узнает.
- Ничего ты, дьяк, не знаешь о моем положении, - сверкнула она глазами. – Не ты, так другие мне помогут. Но тогда этим другим и идол достанется. А ты можешь ползти домой, не выполнив задания, как побитая собака.
Красная пелена вдруг нахлынула перед глазами, гнев поднялся из темных глубин, чего с Макариным уже давно не бывало. Он схватил наглую девку за горло, прижал к столбу, поднимая вверх, слыша, как она хрипит и чувствуя, как сотрясается под его пальцами яремная вена.
- О, а ты действительно любишь делать бабам больно, а, дьяк? – просипела Иринья. – Тебе это нравится? Власть чувствовать?
Ее тело изгибалось у столба, мягкое и податливое. И без того рваная ткань совсем разошлась, обнажив высокие полные груди с розовыми девичьими сосками. Макарин было отшатнулся, убрав руку с ее горла, но почувствовал, как расходятся под его коленом ее бедра. Волна желания смыла все, разум, мысли, весь мир, он впился ртом в ее пухлые сладкие губы, срывая обеими руками остатки одежды с ее тела. Мешали веревки, и он судорожно рванул их, услышав, как она пискнула от боли, развязал, скинул их на пол вместе с ее хламидой и собственным кафтаном. Теплые шелковистые бедра задрожали под его ладонями, когда он резко развел их в стороны, подхватил ее, поднял, прижал спиной к столбу. Ее широко раскрытые глаза цвета чистой голубой воды были теперь так близко,
