В горле застрял неприятный ком от осознания, что он уже не первый раз в моей палате.
— Что тебя так удивило, ангел? — пожурил он, с лёгкостью прочитав мои мысли, будто они были написаны на лице. — Почему, по-твоему, ты так быстро исцеляешься?
Я не могла ответить. Я не могла вообще говорить. Слёзы злости жгли уголки моих глаз. А Доминик смотрел на меня снисходительно. Он хотел, чтобы я знала: он несколько раз бывал здесь, пока я лежала без сознания. При желании он может добраться до меня в любой момент, и я никак не смогу его остановить.
Не в нынешнем своём состоянии, по крайней мере.
Уголки его губ приподнялись в самодовольной ухмылке.
— Как бы то ни было, приятно вновь увидеть твои глаза, — спокойно продолжил он, как будто весь этот разговор был вполне нормальным и последовательным. — Всё же ты заставила меня поволноваться.
Я скептически фыркнула.
— Разве твоя прародительница включила обратно твои чувства? Не думаю.
— Туше. — Доминик подался вперёд, опасно вторгшись в моё личное пространство. — На самом деле я переживал, что мне придётся искать себе другую игрушку. А мне очень нравится играть с тобой.
Он повёл своим длинным тонким пальцем по моему предплечью, медленно и устрашающе, но я хлопнула по нему.
— То есть я для тебя просто игрушка? И всё? — спросила я, запрещая себе фокусироваться на боли, которую причинили его слова, но всё же они оставили ожоги третьей степени на моём сердце.
— Говоришь так, будто это плохо. Разве ты не любишь играть, ангел?
Я не стала отвечать. Я отказываюсь играть с ним в кошки-мышки. Я попыталась потянуться к нему через нашу связь — почувствовать его эмоции через узы, что нас соединяли, — и вернуть его, но нет, там была лишь пустота. Словно канат отрубили, и теперь он уныло болтается на ветру, даже зацепиться не за что.
— Почему я больше не чувствую тебя? — озвучила я свой вопрос. Мне нужно, чтобы он дал мне какое-нибудь объяснение.
Доминик лениво улыбнулся.
— Потому что нечего.
Мой живот сводило и скручивало. Меня бы уже стошнило, да только внутри ничего, кроме желчи.
— То есть у тебя не осталось ко мне никаких чувств? — тихо произнесла я, желая, чтобы он сказал об этом прямо. Чтобы растоптал в пыль остатки надежды, за которые я продолжаю отчаянно цепляться.
Его взгляд потемнел.
— О, чувства есть, моя искусительница, но не те, которые ты пытаешься найти.
Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.
— А что с кровными узами?
— А что с ними?
— Мы всё ещё связаны? — прямо спросила я, устав от его игр.
— Ты бы этого хотела? — улыбнулся он.
— Ответь на чёртов вопрос, Доминик.
Он вскинул глаза к потолку, словно правда была высечена где-то там.
— Допустим, сейчас наша связь сильнее, чем когда-либо.
Смятение затуманило мой разум. Я совершенно не понимала, что он хочет этим сказать. Что вообще происходит? Если у него больше нет никакой эмоциональной привязанности ко мне, то почему кровные узы никуда не делись? И зачем он пришёл сюда? Зачем ему исцелять меня? Это всё какой-то бред. Если только… может, где-то глубоко внутри он всё ещё чувствует ко мне что-то… если какая-то часть его борется, чтобы вернуться ко мне. Может, мужчина, которого я любила, всё ещё там, подавленный демоном, захватившим его тело.
— Я всё ещё люблю тебя, — призналась я так тихо, что никто, кроме нас двоих, не услышал бы. — Я знаю, что ты всё ещё там, Доминик, и я не собираюсь сдаваться. Я буду бороться за тебя.
Он запрокинул голову и расхохотался. Таким маньяческим смехом, от которого у меня кровь застыла в венах. Дверь больничной палаты распахнулась, ударяясь о стену. Габриэль окинул взглядом Доминика. Его брови сошлись на переносице, челюсть напряглась, выдавая злость. В мгновение ока он пересёк комнату.
Моё сердце сжалось, когда Габриэль схватил брата за шею, сдёрнул со стола и ударил об окно. Стекло треснуло, грозясь разлететься на осколки.
— Я предупреждал тебя, — прорычал Габриэль. Его голос пугающе гремел из глубины горла.
Доминик продолжал ухмыляться. Улыбка не покидала его лица ни на мгновение.
— Ты мне не указ, братец. Давно уже пора было это понять, ещё когда…
Габриэль впечатал его в окно, и на этот раз стекло взорвалось за ними, осыпавшись дождём из конфетти на братьев.
— Ты зашёл слишком далеко, — сказал Габриэль, после чего достал из своей кожаной куртки кол и замахнулся, но Доминик был на десять шагов впереди.
Моё сердце подпрыгнуло к горлу, когда Доминик в волчьем обличье оттолкнулся задними лапами, прыгнул на Габриэля, повалив брата на пол, и рассёк когтистой лапой его лицо. Четыре глубокие ярко-красные раны остались на щеке Габриэля. Злой волк слез с него, запрыгнул на подоконник и, бросив последний взгляд на меня, выскочил наружу.
Габриэль тут же поднялся на ноги и бросился к окну, но было уже слишком поздно. Я, не глядя, знаю, что Доминика там и след простыл.
Габриэль, высунув голову в окно, выругался.
— Ты цела? — спросил он, не поворачиваясь.
Я видела, как раздуваются его ноздри. Он пытался прийти в себя после всплеска адреналина.
— Да, я в порядке.
Он развернулся и посмотрел на меня. Его виноватый взгляд скользнул по мне, ища признаки насильственных действий. Но на мне были только шрамы от ожогов. А его взгляд переполняли сожаление и самобичевание. Я буквально чувствовала их вкус на языке.
— Я в порядке, Габриэль, — повторила я. Он переживает, что я оказалась в смертельной опасности из-за его опоздания. — Никаких новых ран, только эти уродливые шрамы, — добавила я, пытаясь разрядить обстановку, но ни один из нас не улыбнулся.
— Это почётные шрамы, — ответил он, подходя к моей койке. — Со временем они заживут, но до тех пор тебе стоит носить их с гордостью.
Я улыбнулась. Он уже не раз учил меня смотреть на вещи шире.
— Спасибо тебе, Габриэль. За всё. Трейс рассказал мне о том, что вы сделали для меня.
Я не стала упоминать о том, что Доминик всё равно умудрялся регулярно проникать сюда. Не стоит Габриэлю знать, что их забота и самоотверженность были напрасны.
— Ты уже выглядишь намного лучше, — отметил он, разглядывая моё лицо.
Я кивнула.
— И буду ещё лучше, как только выйду отсюда.
— А когда ты сможешь выйти? — поинтересовался он.
Я ухмыльнулась.
— Не знаю. Как быстро ты сможешь вынести меня из больницы?
Он скривился.
— Тебе стоит дождаться разрешения врача.
— А смысл? Они хотят, чтобы я просто отдыхала и ни о чём не думала. Я вполне могу заниматься этим в другом месте.
Он свёл брови, задумавшись.
— Это из-за Доминика? Он сегодня уже не вернётся. Да и я не уйду, пока…
— Нет, не из-за него, — перебила я. Доминик — это, конечно, большая проблема, но я его не боюсь. Если бы он хотел меня убить, то уже бы это сделал. Или хотя бы попытался. Но какими бы ни были его планы на меня, моя смерть в них не входит. По крайней мере, не в ближайшее время. — Я уже достаточно проторчала в этой больнице. Мне нужно вернуться к нормальной жизни и подготовиться к тому, что ждёт нас дальше. А я не могу это делать, если буду целый день лежать в больничной койке и есть желе.
Габриэль глубоко вдохнул и кивнул.
— Ладно. Но если я услышу от тебя хоть один подозрительный чих, тотчас притащу обратно.
— Договорились. — Я скинула с ног одеяло и протянула ему руку. — Помоги снять с меня эти штуки.
Он снова скорчил лицо, давая понять, что не в восторге от этой идеи, но всё же помог снять все провода и трубки аккуратно и безболезненно.
— Идти можешь? — спросил он, глядя на меня с недоверием.
— Мне понадобится твоя помощь, но сначала тебе предстоит разобраться кое с кем.
— С кем? — растерялся он.
Не успел он договорить, как распахнулась дверь.
— С ними.
31. ЛОМОВАЯ ЛОШАДЬ
Лёгкий дождик стучал в окна. Габриэль привёл меня в гостиную и помог устроиться на диванчике. И хотя я уже целую вечность не была в холостяцкой берлоге Габриэля, было в этом месте что-то уютное и ностальгическое. Было приятно оказаться вдали от шума и суеты Холлоу Хиллс.
