Стражник обреченно поморщился, багровея.
-- У Исы богатый арсенал... -- вздохнул мевретт. И ухмыльнулся: -- Прорвемся! Только в глаза ей не смотри, хорошо?
Я кивнула и дала белому шенкеля.
Середина внутреннего двора с пинией и фонтаном представляла из себя воистину батальное полотно. Растрепанная Анфуанетта Иса эйп Леденваль возвышалась на крыше черной кареты. Вокруг в панике бегало около дюжины замковых слуг и пара ее собственных лакеев. Кони ржали, собаки выли -- но весь этот гвалт перекрывал яростный визг Колдуньи с Гнилого Болота. Иногда визг сопровождался пинками в лоб рискнувшему подойти близко.
Одрин остановил серого, легко спрыгнул на землю и, подойдя к белой кобыле, протянул руки:
-- Прыгай, Триллве. Пока я не оглох.
Я перекинула ногу через седло и по лошадиному боку соскользнула в объятья мевретту. Он легко поймал меня, даже не покачнувшись. И, не выпуская, понес через двор. Это на Ису подействовало. Ведьма резко замолкла, выпучила круглые зенки, сверкающие зеленью; пару раз совсем по-рыбьи вздохнула ртом, и вдруг запела нежным сопрано:
-- Одрин, милый! Вы вернулись!..
Не слезая с крыши кареты, Ведьма стала поправлять растрепанную прическу, и в сыром воздухе поплыл сладковатый запах -- почти такой же гнусный, как от Иллирит, прилетевшей из Сатвера. Нет, еще гнуснее.
Мадре отвечать не собирался. Лишь крепче прижал меня к себе и, не оборачиваясь, прошествовал по лестнице на галерею. Я через плечо мевретта показала растрепанной Ведьме язык. И еще успела увидеть, как во двор врывается на своем вороном Сианн, а сзади трюхает на Цветочке серенький Сябик. Спешившись, мальчишка засмотрелся на Ису, и ревнивая единорожка не преминула наступить ему на ногу. А Сианн восторженно вскричал:
-- Ого! И кто загнал вас на карету, госпожа?! Вы увидели мышь?
К сожалению, продолжения мне досмотреть не удалось.
Одрин на руках внес меня в кабинет. Покосился на осколки: незакрытое окно изрядно потрепало ветром, высадив стекло. Лужа на полу тоже значительно выросла. Мадре, похоже, в который раз за вечер пообещал себе заняться наведением порядка, но, встретив мой взгляд, тут же забыл обещание...
-- Ну как? Не такая уж страшная ведьма? -- спросила я, чтобы не закричать в голос то, что на самом деле хотелось сказать.
-- Она не страшная. Она противная. И опасная... -- пробурчал Одрин, поморщившись от очередной серии визгов, доносившихся со двора. -- Слушай, долго она еще будет визжать?
-- А не знаю. У нее впереди вечность.
Одрин громко фыркнул и прошел в спальню, закрытое окно которой хоть частично заглушало истошные вопли госпожи эйп Леденваль. Усадив меня на шкуру перед очагом, захлопнул дверь:
-- Устала, девочка?
-- С тобой? Невозможно, -- искренне ответила я и зевнула, прикрыв рот ладонью. Угольки в камине радостно подмигнули из-под пепла. Я сунула им пару щепок и счастливо уставилась на заплясавшее пламя.
Одрин, подойдя к столу, вытянул руку над пустой столешницей. Над столом качнулось марево, в воздухе запахло ароматом свежей выпечки, и эта самая выпечка вкупе с кувшином молока неожиданно появилась из ниоткуда. Кувшин тихо дренькнул и покачнулся. Элвилин подхватил его, а потом, оглядев дело рук своих, растерянно произнес:
-- Да что ты будешь делать... Я опять забыл кружки...
-- А здесь их нет? -- я сунула в огонь пару дровишек потолще и обернулась к Одрину. Встала, посмотрела на стол и, сморгнув, на всякий случай протерла глаза.
-- А-а... этого не было... -- я обвиняюще ткнула пальцем в кувшин, который мевретт сжимал ладонями. -- А это можно есть? А... ты что, как Звингард, умеешь? -- глаза у меня сделались по блюдечку. Ну, или хотя бы по розетке. А ведь я видела, как Мадре колдовал, достав мне из воздуха одеяло. Забыла просто.
-- Умею, Триллве, -- улыбнулся Одрин. -- Не так, как Звингард, но умею. Кстати, если захочешь, то, когда вернешься, мы попросим дедку проверить тебя на магические способности. Вдруг окажется, что ты сможешь овладеть какими-нибудь заклинаниями? Я бы тебя учил... -- мевретт мечтательно вздохнул. -- А кружки, кажется, должны быть где-то здесь...
Он поставил на стол кувшин и вышел в кабинет.
Я ошеломленно уставилась элвилин в спину.
Ох, я им тут наколдую. Всех лягушек во рву в фиолетовый цвет перекрашу.
Я хмыкнула и отхлебнула прямо из кувшина. Потянулась, цопнула булочку и впилась в нее, следуя принципу, если не спать, так есть... Вот она, справедливость.
Одрин вернулся, неся в руках два высоких серебряных бокала. Улыбнулся, глядя на мое умиротворенное лицо, и поставил бокалы на стол:
-- Ну, они, конечно, для вина, но больше ничего нет, -- и немного виновато пожал плечами. Я улыбнулась. Собственно, ну какая разница... мне не нужна вычурность королевских приемов, мне дорог она сам... Я разлила молоко по бокалам, один подала мевретту, второй взяла сама.
-- За нас...
Одрин счастливо рассмеялся. Ему еще никогда в жизни не приходилось поднимать тост молоком. А я вытерла пальцем белые усы над губами и спросила:
-- А почему ты слуг тогда гонял, когда сам мог все наколдовать?
Жених протянул руку и погладил меня по щеке:
-- Ну, волшебство -- оно как песня: иногда льется бурным потоком, а иногда иссякает, и тогда ждешь и трясешься, не зная, вернется ли оно еще. И... я боялся опростоволоситься перед тобой.
Лилейный опустил глаза, пряча прыгающие в них веселые искорки:
-- Слушай, тебе когда-нибудь говорили, что ты -- чудо? Ты звезда, а свет твой такой теплый, как у солнца.
Слезинка вдруг капнула в молоко.
-- Может быть... я не помню...
Я прикрыла глаза.
-- Одрин... мне даже подарить тебе нечего...
Он поставил свой бокал на стол и взял меня за руку:
-- Никогда так не говори, слышишь? -- заглянул мне в глаза. -- Ты сама -- мой самый большой подарок в жизни. И эта ночь -- лучшее из всего, что со мной случалось.
Свой бокал я поймала уже у пола, с ужасом подумав, что испортить еще и ковер в спальне -- для меня уже чересчур. Залпом проглотила солоноватое молоко. И приникла к жениху. Он прижал меня к груди, и серые глаза потемнели от огня, который стал в эту ночь уже таким привычным. Зарылся лицом мне в волосы. Пробормотал, что совсем скоро наступит утро, и он останется один на один с пустотой. Отгоняя печальные мысли, прильнул к моим губам и начал медленно и осторожно целовать...
С улицы внезапно донесся пронзительный визг Исы, повторяющей снова и снова его имя. Мадре затрясло от нахлынувшего вдруг безумного гнева. Он отстранил меня и, резко развернувшись, подскочил к окну. Распахнул его так, что жалобно зазвенели стекла и, высунувшись по пояс, заорал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
