И еще в ножки поклонятся, чтоб вернулись». Но Косихин, хоть и чувствовал себя немножко предателем, не соглашался, возражал: «Зачем мне-то уходить?.. Такого, как ты, ни за что не найти. А мне лучше остаться, чтоб в нужный момент надавить на Кутузова». Это Лена его научила так хитро отвечать.
В глубине души Косихин надеялся, что так все и будет. Но теперь ситуация изменилась. И Косихин бывшему напарнику честно сказал:
— Кутузов нашел какого-то пижона, но профессионала.
— Ну что, старик, — сказал Малышев, — надо тебе решаться. Уходи и ставь условие: вернусь только с Малышевым.
Можно было прямо Малышеву объяснить: «Тебе, Витя, хорошо. Для тебя спорт — так, хобби. Ты им в свободное от своих чертежей время занимаешься. А я студент института физкультуры, Витя. Для меня спорт — и отдых и работа. И настоящее и будущее. Я тренером хочу быть. А пока я, Витя, только перворазрядник. И не мне тебе говорить, как я на эту регату рассчитываю». Но хорошо, что до разговора Косихин с Леной посоветовался. И то, что она подсказала, звучало куда лучше.
— Ты извини, Витя, — сказал он. — Можешь обижаться, но команду я в трудную минуту не брошу.
— Эх ты, — сказал Малышев.
— И ты бы не бросил, — не слушая его, продолжал Косихин.
Лена посоветовала и другое: раз Маслов — человек Кутузова, надо Косихину держаться с ним поприветливее. А то ведь Кутузов мужик крутой, может и Косихина шугануть.
Женой Косихин гордился. Заканчивала юридический, сразу после школы поступила. К ее мнению даже мать Косихина прислушивалась, а уж на что независимая женщина.
На следующий день, завидев новенького, Косихин расплылся в улыбке.-Так и шел ему навстречу, следя, чтоб не сползла. Маслов ему тоже улыбнулся.
Доброжелательность Косихина, впрочем, имела и другую причину: уж если выпало регату проходить с новичком, нужно успеть с ним сыграться. Косихин в заслугу себе ставил эту способность ради большой цели свое «я» усмирять.
Всего на соревнования ехали семь человек: команды двух «Летучих голландцев» и одного «Звездника». За день до отъезда Кутузов раздал железнодорожные билеты. В одном купе — Косихин, Маслов и двое молодых парнишек, их впервые взяли на регату. В соседнем — Кутузов с мастерами Ивановым и Буравкиным.
Встретиться договорились на вокзале, перед главным входом.
Косихин приехал первым. У него было неважное настроение. Лена не пошла провожать, готовила к какому-то семинару срочный доклад. Вторым подошел Кутузов, третьим Маслов. В одной руке он нес большую спортивную сумку, в другой — гитару.
— Ты чего это? — удивился тренер.
— Привык с ней ездить. В стройотряды, в походы.
Нашел увеселительную прогулку.
Появились остальные. Отнесли вещи в вагон и вышли на платформу. Шестеро ребят, подтянутых, красивых, и пожилой крепкий мужчина в прекрасно сшитом сером костюме. Все, кто проходил мимо, догадывались, что это спортсмены, и смотрели с любопытством и уважением. А молоденькая проводница, которая проверяла у них билеты, — с откровенным удовольствием. Так смотрят на участвующих в параде военных. Крепкая, с румяными щеками и озорными глазами, она и сама была похожа в своей железнодорожной форме на бравого солдата.
Объявили отправление.
— Быстрей, быстрей, мальчики, — торопила проводница, когда они по очереди шагали в тамбур.
В своем купе Косихин чувствовал себя асом. Подмигнул Валовичу, подвижному, худенькому, белобрысому, — совсем мальчишка. Тот тоже подмигнул в ответ, и Косихина такое панибратство задело. Не понимает, что ли, что Косихин старше и опытней и вести себя надо посдержанней? Партнер Валовича Цегельник как сел, так уставился в одну точку. Изваяние. Маслов флегматично позевывал.
Косихин провел рукой по серой облицовке стены.
— Вагончик что надо. Гедеэровский.
Он любил радоваться жизни.
Поезд тронулся. Они смотрели, как постепенно изменяется за окном пейзаж: вот уже деревянные домики пошли, и зелень, и пригородные станции — приближаясь к ним, электровоз длинно гудел. Изредка перебрасывались репликами. Обычные в таких случаях слова:
— Вон корову погнали…
— Пруд… Ух ты, купаются…
— Поле футбольное…
Стемнело. Окно, в котором возникали картины, словно ослепло. Задернули белую накрахмаленную занавеску, в купе сразу стало уютно.
— Ну что, — сказал Косихин, — будем располагаться?
Он открыл чемодан, достал шерстяной тренировочный костюм.
Ребята тоже полезли в чемоданы.
— Елки-палки, — Маслов обескураженно откинулся. — Я олимпийку-то забыл.
Косихин отреагировал не сразу. Мысль его забежала вперед. Он о предстоящих тренировках и соревнованиях подумал. Спортсмен — и без тренировочного?
Пришла проводница, проверила билеты. Спросила, будут ли они пить чай.
— Конечно, и побольше. Стаканов двадцать, — пошутил Косихин.
— А как вас зовут, девушка? — спросил Маслов.
— Слава, — улыбка у нее была очень милая.
— Я думаю, это предзнаменование, — сказал Маслов.
Как же, с тобой дождешься славы. Косихин отодвинул свою половину занавески, прижался лбом к прохладному стеклу. Изредка в темноте проплывали точки дальних огней.
Слава принесла восемь дымящихся стаканов в легких подстаканниках.
— Мы хотим, чтоб вы с нами посидели, — сказал Маслов.
— Нет, что вы, спасибо. Мне работать нужно.
— Я с вас слово беру, что вы к нам придете.
— Обещаю.
Все засуетились, полезли в сумки, чемоданы, начали выкладывать провизию. Такое застолье обожал Косихин. Спортсмены, все из одной команды, одна семья.
— Кто бы мог подумать! — Валович ерошил свои коротко стриженные, мягкие волосы. — Первая регата! Как я об этом мечтал. Слушай, — он посмотрел на Маслова, — а правду говорят, у тебя своя яхта была?
— Правда, — сказал Маслов, — отчим подарил. Я совсем еще мальчишкой был, путешествиями бредил. Книгу о Джошуа Слокэме прочитал, он первый на яхте вокруг света прошел. В одиночку. Потрясающий был мужик. А погиб нелепо. До сих пор никто не знает — как. На знаменитой своей яхте вышел из Бристоля и бесследно пропал в океане.
— А мне родной отец запрещал в спортивную секцию ходить, — сказал Валович. — Во-первых, из-за двоек в школе, а во-вторых, боялся, что утону.
— Ну и как же ты? — спросил Косихин.
— Врал. А он потом узнал и ремнем. Как послушаешь, какие отчимы бывают… А потом куда яхта делась?
— Продали, — ответил Маслов. — Почему?
— Отчим умер. С деньгами трудно стало. Я сперва не хотел, привык к ней, «Торнадо» называлась… Мать у меня очень больная…
На какое-то мгновение Косихин ощутил к Маслову чувство почти родственное. Ведь, черт подери, все они, все четверо, из одного теста. И при всех различиях сейчас вышли на одну стартовую черту. И вместе должны победить.
Повинуясь внезапно нахлынувшему чувству родства, Косихин заговорил о себе. О своем детстве, как ездил к бабушке в деревню, о родителях, которых очень любил, как купили ему к выпускному школьному вечеру первый костюм, о Лене, как познакомился с ней в позапрошлом году на вечере студенческой песни, и
