Читаем без скачивания Ваша жизнь больше не прекрасна - Николай Крыщук

— Шварешня, шварешня, — отчего-то обрадовался Пиндоровский. — Кто упрекнет шиновника в рошкоши? Офтафьте наф, — бросил он толпившимся в этой клетушке сослуживцам, среди которых была Катя, вероятно, и сообщившая шефу о моем приближении.

Догадка моя оказалась верной. Пиндоровский фонетически доступными ему средствами окрашивал речь в зависимости от предмета, к которому ее обращал. Подчиненные, не особенно вдумываясь в смысл, получали достаточную информацию от негодующего «ф». Демонстративную приязнь ко мне подчеркивало мягкое «ш». Прав был Станиславский: дефекты речи не в языке, а в воображении, но и он не мечтал о столь прилежной иллюстрации.

Поделившись с вами этим открытием, я буду акцентировать на нем внимание только при крайней необходимости. Добавлю, что Пиндоровскому была, к тому же, свойственна тахилалия, то есть чрезвычайно ускоренный темп речи. Однако лишь злостный враг мог сказать, что он «страдал тахилалией», любой непредвзятый человек заметит, что у него была такая особенность.

Некоторые подробности биографии Пиндоровского мне уже удалось узнать от женщины с белыми эротическими ушками. Все они были приблизительны и гиперболичны, как будто речь шла о герое дописьменной эпохи, и мало что добавляли к облику этого крупного человека. Дама говорила, например, что он успел побывать переводчиком Брежнева и прокололся на доскональном знании обстоятельств его юности, которые некстати использовал в каком-то оживленном разговоре. Во всех рассказах упоминалась причастность Пиндоровского к октябрьским событиям 93-го года. Он поддерживал якобы связь с обоими враждующими лагерями, тайно руководил действиями Руцкого и одновременно подсказывал артиллеристам, в какие окна они должны целить.

Несомненно, к апокрифическим преувеличениям надо отнести сведения о том, что Иван Трофимович был шестым членом экипажа в путешествии Тура Хейердала на Кон-Тики, о котором тот по каким-то соображениям ни слова не сказал в своей знаменитой книге. Тут вступали в противоречие даже и даты: экспедиция состоялась в 1947 году, а Пиндоровскому к моменту нашего знакомства едва ли было больше пятидесяти. Сторонники этой версии, правда, утверждали, что не овечка Долли, а Иван Пиндоровский был первым клоном и что на секретную процедуру были выделены деньги из Стабфонда в связи с уникальными заслугами этого человека перед государством. Таким образом, все мы имеем счастье общаться с Пиндоровским-2, в то время как Пиндоровский-1 проживает в окрестностях Барвихи на закрытой даче и продолжает советами приносить пользу отдыхающим там президентам. Из всего этого мне кажется очевидным лишь то, что какой-то этап карьеры хозяина кабинета связан с морем, и мое первое морское впечатление от него не было случайным.

Я обратил внимание на то, что, на какие бы фронты ни забрасывала судьба Пиндоровского, в его спутниках и друзьях всегда оказывались примечательные и знаменитые личности. Среди его близких знакомых был кавалер ордена «За заслуги перед Алтайским краем» Михаил Тимофеевич Калашников, мастер разговорного жанра, занимавший при этом нефтяные, государственные и дипломатические посты, актер сентиментально-уголовного амплуа с домашней кличкой Гоша и Карина Васильева, знаменитая тем, что родилась в Чукотском море во время печально известной эпопеи челюскинцев на северной широте 75 градусов и долготе 91 градус. Как и Тур Хейердал, они обходили имя Пиндоровского в своих мемуарах, учитывая всегда особый род деятельности последнего. Соответственно оценить масштабы подвижничества Ивана Трофимовича и его клона суждено лишь далеким потомкам.

И вот этот человек сидел сейчас передо мной.

— Легко нашли? — спросил он.

— В общем, да. Хотя и повертело, как в японском колесе.

— Фукуока? — Понимающая усмешка. — Приходилось бывать?

— Читал. — Я подумал, что совершил в жизни тысячу путешествий, и все в воображении. Зато есть, о чем рассказать.

— А мне — так довелось. Система лифтов у нас, кстати, именно японская, — похвастался Пиндоровский. — Коммутацию мы потом, правда, переделали. Стало немного сложнее. Иногда на соседний этаж отправляешься, как в круиз. Но зато теперь ни один японский черт нас не достанет.

Из уважения ко мне Пиндоровский произнес «шёрт».

— У вас большое хозяйство, Иван Трофимович.

— У-у-у, не меньше Австралии. Включая острова Большого барьерного рифа, — он довольно рассмеялся.

Пиндоровский говорил экстазно, с придыханием, набирая воздух посредине фразы.

— Я только не совсем…

— Не совсем врубились? Во что? — Хозяин, видно, привык обгонять собеседника, лидерствовать, хороводить, и я подумал, что у него должно быть много детей. Или много любовниц.

— Футурология и плебисцит. А при этом, газеты… Я успел познакомиться с вашим журналистом, он над фельетоном про Антипова работает…

Пиндоровский взглянул на меня остро, чего я никак не ожидал этого от большого младенца. Вероятно, я, упомянув раньше времени Антипова, нарушил регламент.

— Гримдинова уволю, — весело сказал Пиндоровский. — Журналист не должен слишком много размышлять. Кто тогда будет поспевать за веяниями? Его мне вдумчивость… Все усугубляет. Константин Иванович, — Пиндоровский вдруг перешел на визгливый крик, — он до сих пор «дилер» пишет через два «л». Повеситься мне на крюке! Вы считаете, дело в новом слове? Ничуть. До этого он через два «л» писал «милиционер». Гримдинов пока думает, рука сама вторую букву выводит.

Пиндоровский увлекся, по лицу было видно, что он готов пуститься в длинное отступление и рассказать все, что сперлось в его душе, томило в неволе субординаций и от чего он мог облегчиться только в непринужденном разговоре с равным по званию.

— Футурология и плебисцит, — снова сказал я, — а при этом газеты, Модный дом и, наверное, много чего еще…

— Ну-у, это просто. Все объясню. Уложусь строк в двести, — он снова засмеялся. — Я ведь ваш давний поклонник. Давнишний, давнишний! Полное собрание «Ностальгий». Еще с этого… Дай бог памяти… Ну, «обиды нашего детства». Так, кажется? Замечательно! Без лести скажу, иногда впадал буквально в каталептический сон, возвращаться не хотелось. Вы гипнозом не занимались?

— Не пробовал.

— Я в этом немного разбираюсь. У вас большой дар.

Я никогда не спешил записывать своих поклонников в друзья, а от Пиндоровского ждал и вовсе другого — предложения жертвы, например. Но Иван Трофимович был, видимо, не так прост.

— Сейчас, сейчас… — Пиндоровский шарил по столу руками, производя лицом нервные гримасы, — Кто просил? — капризно вскрикнул он (разумеется, «фто»), — Все бумаги опять перепутаны. Я — бумажный человек, — он посмотрел на меня извиняющимся взглядом, в котором была, однако, гордость убежденного консерватора. — Вы видели когда-нибудь черновики Пушкина? У него «чудное мгновенье» написано с нажимом. С на-жи-мом. Почерк выдал волненье. Компьютеру чудные мгновенья недоступны. Я бы и пишущие машинки отменил. Только перо. Но прогресс, прогресс… Сколько раз объяснял им, что это не хаос, а особый порядок. Вот, черт! («фёрт»). И штангенциркуль снова пропал. Я пользуюсь им, как пресс-папье. Пусть, пусть это моя слабость, но зачем перекладывать?

В его голосе появилась детская свирепая обида, что действовало сильнее начальственного гнева. Мне тут же захотелось присоединиться к поискам.

Перехватив мой беспокойный взгляд, Пиндоровский счел нужным объяснить свою странную, на первый взгляд, симпатию к штангенциркулю. Между друзьями не должно оставаться тайн, а натура у него была крайняя, и середины в отношениях он не понимал.

— У меня был старший брат. Человек сверхгениальных способностей. По профессии слесарь-инструментальщик. Но по духу — поэт и философ. Всю жизнь работал над трактатом о коэффициенте гениальности. «Под звездами» называется. Я вам его обязательно потом подарю. Весь, от первой до последней строки, написан амфибрахием. Гениально! Он думал амфибрахием, представляете? От этого немного заикался. Пока мысль станет в строку… Да что! Ему сны снились! Сегодня, например, двустопный амфибрахий: «Союз нерушимый Сплотился однажды…» Завтра трехстопный: «Союз нерушимый навеки Сплотила великая Русь». Четырехстопный: «Союз нерушимый республик свободных Сплотила навеки великая Русь».

Я поймал себя на том, что с интересом слежу за этими филологическими флик-фляками старшего брата Пиндоровского.

— Неужели и пятистопный? — вырвалось у меня.

— Союз нерушимый республик навеки свободных Сплотить попыталась однажды великая Русь», — победно процитировал Иван Трофимович.

Я был потрясен, что отразилось довольной улыбкой на лице младшего Пиндоровского. Особое волнение вызвало во мне то, что, по мере наращивания размера, попытки Руси становились все более гипотетичными. Однако, подумал я, и до предложения жертвы уже рукой подать.