Читаем без скачивания Ваша жизнь больше не прекрасна - Николай Крыщук

— Тина, я не думаю, что ты морочишь мне голову, совсем нет, — сказал я, — но я ничего не понял в твоих словах.

— Все мы знаем только то, что нам предлагают. Остальное урывками, слухи и прочее. Про тебя я услышала случайно, но зачем ты им нужен, я не знаю.

Тина снова посмотрела на меня. Такому взгляду надо доверять больше, чем словам, это я понял сразу. И еще: утренний плафон, или что там, не сообщал ей о преждевременной смерти. То есть она, говоря пионерским языком, была не из нашего отряда.

— Решай сам, — сказала Тина и неожиданно поцеловала меня в щеку. — На этом лифте поднимешься на этаж 3-Ф. Там все кишит Пиндоровскими, не заблудишься. Только жди терпеливо, — крикнула она, отойдя на несколько шагов. — В другой не садись.

Я смотрел ей вслед, пытаясь припомнить лицо, и у меня ничего не получалось. Это меня поразило. Что-то подобное, а может быть, совсем другое, имел в виду герой Сэлинджера, когда привел хокку, найденную на промокашке у покончившего с собой брата. Девочка, желая взглянуть на парня, повернула голову своей куклы. Не знаю, какой символический смысл вкладывали в это Бадди Гласс и его брат Симор и с какой стати сам я теперь вспомнил об этом.

Нынешние девчонки с такой фамильярностью переходят на ты.

Явление Учителя

Может ли жалость быть страстной? Что-то подобное я, кажется, чувствовал сейчас. Мне хотелось вернуться, взять за руку Тину и увести ее подальше от Энн и всего этого симпатического сообщества. Но не просто оттуда, а куда-то. Этой девочке, похоже, грозила не меньшая опасность, чем мне. Однако я не был уверен, что она сама хочет уйти отсюда, вот в чем дело. Да и куда я мог повести ее со своими более чем призрачными перспективами?

Обыкновенный тупик, из многочисленных. Надо с этим кончать. И потом, действительно — у всех свои игры.

Лифт не приходил, Тина не зря предупреждала о терпении. Неподалеку остановились два старика-дровосека. Один, тот, который выступал на митинге, и сейчас, на манер молодого гусара приглаживая правый ус, говорил без остановки, что называется, сыпал горохом:

— Порядок творения обманчив. Кто это сказал? Неважно. Как сказка с хорошим концом. Мы имеем дело с эманацией. Все перепутано. Отличить подлинное от мнимого невозможно. Концы и начала разбросаны. Всякое знание не больше чем самообольщение, дорогой друг, тем более так называемое, высшее знание. Мы ведь имеем дело, если так можно сказать, только с произведением. О личности Творца ничего неизвестно. О Его намерениях тем более. До нас уже высказано детское сомнение: если бы изначальный замысел не имел изъянов, зачем посылать к людям Сына — путаника-толмача и наглядную жертву? Тогда что же? Мысль изреченная есть ложь, при этом в начале было Слово. Делайте, как говорится, выводы.

— Коллега, вам этот фокус не делает чести, — перебил его тот, кто стоял ко мне спиной и был выше. Голос показался до боли знакомым, мягкий и властный одновременно. — Логос перевел Словом Гераклит, иронический парадокс, не более того. Вы, несомненно, знаете это, просто не можете забыть, что были когда-то членом Союза писателей.

— Чушь! — вскрикнул усатый (видно, последние слова попали в болевую точку). — Я хочу сказать, что и мы здесь в своем праве. Творим, так сказать, свою реальность.

— Да мы-то с вами только то и творим, что ходим на перекуры. Такая уж реальность. А о том, что творят другие, знаем не больше, чем о самом божественном замысле.

— Висельник! — засмеялся бывший член Союза писателей. — Чистый висельник! Скажите спасибо, что сейчас время либералов…

— Отличие чисто технологическое или стилистическое, если хотите. Перспектива внезапного превращения в прах…

На этих словах усатый, не прощаясь, развернулся и зашагал в противоположную сторону, так не по-гусарски поспешая, как торопятся прочь от инквизиторского костра или по крайней нужде в туалет.

За время этой философской перебранки я пришел к почти полному убеждению, что высокий старик — мой университетский учитель Григорий Михайлович Гринин. Затруднение состояло лишь в том, что два года назад мы его похоронили, я сам на поминках произносил прочувствованные слова. Поговаривали, что его затравили. Мне трудно судить. Студенты любили его, многие, в том числе я, относились восторженно.

ГМ не входил, а взлетал на кафедру летним аистом, несмотря на брюшко, которое и само, казалось в тот момент, тянуло его вверх, как воздушный шар. При бездне лукавства, он был прямодушен, иногда до грубости, быстр, умен, весел. С классиками общался не фамильярно, но с простотой равного, подаваясь вперед для житейского рукопожатия; и, напротив, при пожатии его руки где-нибудь в университетском коридоре не оставляло ощущение, что тебя приглашают на высокое состязание и вот-вот ты окажешься на одной скамейке с Толстым или Блоком. При этом ноль пафоса. Превосходный, блистательный старик.

Преодолев нерешительность, я все же позвал его, и в тот самый миг он повернулся ко мне с прижатой к губам ладонью.

— Не надо спешить, молодой человек, — сказал он ласково. — В жизни полно видений. Что будет, если мы станем каждое окликать?

— Да, но… — только и успел промычать я, как он снова меня остановил:

— Я затылком почувствовал ваше волнение и сразу понял, что вы обознались. Вот и успокойтесь, ничего страшного.

Голову бы я отдал на отсечение, если со мной говорил не ГМ. Однако это был как раз тот случай, когда правильнее не верить своим глазам. Чертовщину я считал дурным театром, общение с покойниками не входило в мои планы. Уверенность ГМ в том, что это не он, передалась мне, и я действительно успокоился.

— Григорий Михайлович, — все же сказал я. — То есть вы хотите сказать, что вы не профессор Гринин?

— Ничуть. Как же я могу быть им, когда он умер?

— Но вам-то, в таком случае, откуда это известно? — почти вскричал я, чувствуя, что покойник пытается увильнуть.

— Ну, это просто. Не впадайте вы в мистику. Я хоть и назвал вас молодым человеком, но вы, простите, не так уж молоды. А ищете учителя, профессора, при этом мнетесь. Легко предположить, что профессор ваш давно прогуливается по тому свету. Разве не так?

Я засмеялся. ГМ тоже не слишком жаловал мистику, а также студентов, которые напирали на интуицию и вдохновение. Однажды сказал, что умный человек никогда не спутает, однако никогда и не противопоставит божий дар и яичницу, ибо всякое сравнение от рожденья страдает приблизительностью.

От него можно было получить простое объяснение всей этой чертовщины. Но я снова поспешил, в чем, кстати, всегда упрекал меня профессор, и спросил не совсем то, что хотел спросить:

— Скажите, как все эти люди оказались здесь?

На этот раз засмеялся мой визави.

— Как же мне отвечать за всех… Да вас, видимо, не это и интересует. Вы хотите понять, как, собственно, вы оказались здесь?

Это было так. Но о себе глупо спрашивать. Разве что доктора или духовника.

— Когда мы чувствуем себя не в своей воле, — продолжал между тем ГМ или человек, как две капли воды похожий на него, — все бремя ответственности переносится на провидение. Это не совсем честно. Потому что и воля, и провидение, они одинаково противостоят случаю, и между ними в этом смысле нет противоречия.

— Вы имеете в виду, что все мы здесь оказались не случайно?

— Ну, это как пить дать. Тут как раз совсем необязательно быть провидцем. Разве у вас никогда не было мысли о побеге? Это не вопрос, а всего лишь тест на правдивость. Все когда-нибудь опаздывали, всем снились кошмары, все хоть раз, да хотели сбежать. Ну а мечты сбываются. Случается, правда, что в несколько причудливых формах. Так ведь и поэт не знает, во что превратится, говоря возвышенно, посетивший его звук. А он, казалось бы, работает без посредников.

— Вы почти повторяете то, что говорил минуту назад ваш собеседник, — сказал я, чувствуя, что поневоле вхожу в роль ершистого и приметливого на противоречия студента.

— Он к старости стал слишком болтливым, — резко ответил ГМ.

— Тем не менее, вы с ним спорили.

Профессор посмотрел на меня такими глазами, как будто после долгого пути мы присели с ним у реки и взгляд от непосильной усталости, без всякой мысли, остановился на текучей воде. Передо мной живо возникла и вся картина. Гроза идет на солнечный день, ивы переливаются ртутными струями, а наши плечи напряглись и ждут набегающей тени.

— Мы все в некотором роде присвоили себе права, о которых не имеем ни малейшего понятия, — проговорил наконец ГМ, не столько отвечая мне, сколько рассуждая с самим собой. — От этого и вечная неуверенность. Не в области интеллектуальной, конечно, здесь мы, по большей части, тупы и поэтому наглы. Это можно бы назвать комплексом самозванства: самозванцы преувеличенно большое значение придают словам, те постоянно мимикрируют и так далее. Целый век мы только и делали, что переодевались. Когда несколько поколений выросло на самозванстве, и дураку ничего не стоит попасть в точку.