Читаем без скачивания Ваша жизнь больше не прекрасна - Николай Крыщук

— Просим, просим, — зашептали индусы хором, продолжая при этом кивать головой и напевать.

— Извините. Это не для меня, — ответил я так решительно, как отец семейства кричит в приступе отчаянья: «Эта жизнь не для меня!»

Но индусы поняли меня буквально:

— Ну, не то чтобы для вас специально, но в том числе.

— Нет, нет! — завопил я беззвучно. — Сочувствую… То есть благодарю. Но…

А что но-то? Дела? Да здесь все не бездельники. И разве фазан — не дело?

Я услышал бы непременно что-нибудь подобное, если бы не выскочил попятно в толпу, которая тут же показалась мне родной и близкой. Пожилая дама, с подчесанными черными усиками и в дышащем духами серебристом парике, толерантно обняла меня и шепнула на ухо:

— Молодые телячьи почки. Сошлитесь на меня. И на семинар, и на семинар, — пропела она на прощанье, чуть меня оттолкнув.

Я еще раз осмотрел свой костюм, от которого несло дворовым наплевательством на себя и демонстративным неуважением к уважающей себя публике. Но кто же знал? Край платочка наклювился от объятий усатой дамы, и я со злостью засунул его глубже в карман. И глубоко вздохнул. Как будто мне предстояло выпить залпом перед благосклонной к пыткам публикой литровый рог хванчкары. Надо признаться, что заблокированный выход огорчил меня сильнее, чем оскорбительно простая процедура получения справки о кончине.

Надо было, однако, искать Антипова.

Вокруг меня, между тем, продолжали создаваться и демонтироваться научные кабинеты и конференц-залы. На одном из них появилась табличка: «Кафедра профессора В. В. Рубацкого. Методология бессмертия. Русская идея». Почему бы и не сюда?

Я вошел и приземлился на единственное свободное место в заднем ряду. Народ продолжал стекаться, желающих узнать о методологии бессмертия было больше, чем могла вместить импровизированная аудитория. Вскоре за мной образовалась группа стоящих. Все разговаривали шепотом в ожидании профессора. До меня донеслась фраза: «Даю сто против одного». Ощущение безнадежности стало почти осязаемым.

Появления профессора я не заметил, мое созерцание научной толпы прервал голос, молодой, но с несколько увядшей дикцией, что случается у людей, ведущих кабинетный образ жизни.

—.. мы остановились на Кащеевой цепи. Кащей, как известно, запрятал свою смерть вне пределов собственного тела. Смерть Кащея таится на кончике иглы, спрятанной в яйце, само же яйцо хранится в утке, утка — в зайце, заяц — в сундуке, сундук — на могучем дубе, а дуб на необитаемом острове. Такая вот цепочка. Все помнят? Очень хорошо.

Рубацкий живо напоминал мне сказочного поварского кота. Он довольно мурлыкал, как положено после левого обеда, и жалел только о том, что не может прямо сейчас достать зубочистку, чтобы к завершению удовольствия привести в порядок рот. Но хозяин считал, что коты после его обеда должны мурлыкать, и он мурлыкал.

— Наши коллеги из «Отдела креанирования», — продолжал кот, — полагают, что Бессмертие Кащея — это сочетание уникальности научного эксперимента с техническим и научным потенциалом иноцивилизации. Взгляд столь же модный, сколь и поверхностный. Позаимствуем у них только определение «стабилизирующий эффект жизни Вселенной». Оно вполне общо и ни к чему нас не обязывает. Но мы даем ему, разумеется, другое наполнение.

Как ни интересно мне было узнать про новое наполнение старого сюжета, но пора было наводить справки об академике. Я обратился к соседке, которая, облизывая шелушащиеся от возбуждения губы, каждое слово Рубацкого заносила в блокнот.

— Простите, вы не подскажете, где я могу найти академика Антипова?

Она отрицательно и недовольно покачала головой.

— А может быть, профессор знает?

— Вы мешаете! — шепотом выкрикнула «драмтрест» (так мы звали одноклассницу, которая в ущерб урокам, прогулкам и любовным интригам целый год затверживала, возводя глаза к небу, четыре фразы эпизодической роли).

— Смерть интеллигенции, а стало быть, и жизнь хранится в русской идее, — продолжал Рубацкий. — Она заключена в сундук русской государственности, который, в свою очередь, надежно спрятан в непроходимых лесах российской истории. Таким образом, говоря диалектически, отложенная смерть равна отложенной жизни. Получается своего рода консервация, которую не может повредить траектория реального времени. Виртуальный Олимп, правда, предполагает перманентный невроз обиды. Чем выше идея, тем сильнее чувство пораженчества, которое интеллигент переживает вместо не желающего идеального осуществления мира. Но это не ужас, от которого корчится Кащей, а скорее, сладкая мука. Это похоже на процесс регенерации. Настоящая интеллигенция, совесть России, всякую часть, вышедшую из-под юрисдикции русской идеи, отторгает безжалостно, как ящерица!

На этой патетической ноте я встал. Вслед за мной неожиданно начала подниматься и публика. Всем, оказывается, было известно, что громкий восклицательный знак в речи лектора означает сигнал к перерыву.

Обсуждение шло оживленно. Были, как ни странно, и скептики.

— Получается, — сказал, похожий на известного евразийца, человек с опухшим лицом и водянистыми глазами, — что духовные пастыри не могут воспользоваться своими правами? Но это же нонсенс!

— Понятно же объяснили — невроз обиды, — ответила ему «драмтрест».

— Мне и своих неврозов хватает, — сказал раздосадованный евразиец.

— За все надо платить.

Я не ошибся, сравнив студентку с моей одноклассницей. Их несла по миру святая упертость.

— Законы рынка нельзя распространять на духовную сферу, — заунывно протянул кто-то за моей спиной. — Здесь другое. Перемножим нашу скорбь и будем как один.

— А я — так уверен, — громко заявил мужик, с лицом, обрамленным пшеничной порослью, и в форме, кажется, казачьего атамана, — что профессор конспиративно намекал на казачество. И про «отринуть безжалостно» — здорово! Дело за малым, нужна организация и оружие.

Было почему-то понятно, что эту бодрую реплику он вынимает при каждом разговоре и, может быть, уже не первый год.

Меня кто-то тронул за плечо, я обернулся. Передо мной стоял человек моего возраста, с аккуратной бородкой и серьезными глазами, в которых одновременно таилась усмешка. Приятное лицо. Кого-то он мне напоминал. Одного из народовольцев? Нет, скорее из писателей второго ряда. Слепцов? Решетников? Помяловский? Я плохо помнил их лица. Но из этой компании, определенно. Из тех, кто привык смотреть правде в глаза и жить за свой счет.

— Прошу прощения, вы спрашивали Антипова, — сказал он голосом, в котором смущение только усиливало впечатление о достоинстве демократа. Таким голосом не просят, а предлагают помощь, заранее извиняясь за невольное вторжение в личную жизнь. — Похоже, без Пиндоровского вам действительно не обойтись. Тип неприятный, он-то Антипова и прячет, но вам, может быть, и откроется. Есть у него свой интерес.

Загадка: почему я занялся самодеятельностью, а сразу не последовал совету Фафика? Вот как вредна предубежденность. Злодей или фигляр, а Фафик сказал мне правду. Потому что моему визави определенно можно было доверять.

— Благодарю от души. Понимаете, очень важное дело, — сказал я.

— Не сомневаюсь. Сам я не совсем местный и поэтому, где лежанка этого чудовища, точно сказать не могу. Потусуйтесь еще немного, и вам непременно подскажут. А с Рубацким они враги, этот не поможет ни за что, даже если ему известно.

— Еще раз спасибо. Можно узнать ваше имя?

— Моя фамилия Шитиков.

«Шитиков, Шитиков, Шитиков…» — повторял я про себя. Василий Шитиков! Господи, да это же автор моего романа! Я стал озираться, ища глазами своего соавтора, но он, как говорится в таких случаях, растворился в толпе. Возможно ли такое? Ведь я его, нескромно говоря, сочинил. Как же не знаком? Таким он мне, примерно, и представлялся. Разве что первую седину в бородке не приметил. Нуда ведь сколько времени прошло!

Только тут до меня дошло, что он сказал: «действительно не обойтись». То есть о разговоре с Фафиком ему было известно. Удивительно! Каким образом?

Впрочем, если хорошенько вдуматься, странным было бы обратное.

Агора-3. Похороны черного носка

Я потолкался еще около аудиторий. В кабинет «Креанирования и трансгуманизма» заходить не хотелось. Что-то мне подсказывало, что эти, желающие свежей заморозки, чтобы погулять лет через двести после своей смерти, в процессе подготовки уже выкинули из памяти имена живущих.

Привлекла внимание табличка «Кризис Единого», отозвавшись каким-то недооформленным мыслям. Фамилия профессора, правда, подозрительно гармонировала с этой философской проблематикой: профессор В. Д. Парастонов.

Да, я еще не сказал, что дверей ни в кабинетах, ни в конференц-залах не было, желающие входили и выходили свободно. Образец демократии.