Читаем без скачивания Ваша жизнь больше не прекрасна - Николай Крыщук

Но окружающие отозвались на слова Бумбараша с неожиданным волнением. Несколько человек уже вились за долговязым, точно птицы, попавшие в воздушный поток, наподобие живого вихря. Других любопытствующих подпирали их менее проворные коллеги. Даже кустодиевская девица отключила свою шарманку и выложила на прилавок свежие груди, у которых, казалось, был свой, отдельный интерес.

Наконец толпа окружила Бумбараша и пошла рваными волнами. Клакеров нельзя было отличить от ротозеев: последние на глазах наполнялись пафосом. Это провокация, кричали они. Провокаторов к развеиванию!

Кто-то попытался вразумить публику, объясняя, что имели место похороны носка и акция носила чисто символический характер. Мы разбираемся в символизме, негодовала толпа. Непарный носок — тот же отщепенец. Антипов не отщепенец.

Один из стариков, незаметно для меня миновавший шлагбаум, закричал:

— Антипов стоял у истоков. Не устраивайте концерт на скрижалях.

Белокурый прервал его и заговорил темпераментно:

— Господа, читайте официальное сообщение. А то сразу о скрижалях. Академик Антипов пропал при неизвестных обстоятельствах, а поскольку в наших сферах людей не крадут, получается, что он добровольно, так сказать, канул в вечность, и останки его, будь они выявлены, объявляются вне закона. Это к слову. Наша же акция вообще не имеет к этому отношения. Обычный тренинг перед выходом на площадку. Ведь в хеппенинге, как вы знаете, нет разделения на сцену и публику. В профанной среде трудно взять ноту…

— Ягненком прикидывается! — крикнула неизвестно как здесь оказавшаяся «драмтрест». Казалось, с ее губ сыплется поджаристая шелуха. — Устроили похороны диссидента. Будто мы не можем отличить. Я давно заметила, куда они метят.

По всему было видно, что метод регенерации она усвоила прочно.

Бумбараш, блестя редкими зубами, расхохотался:

— Академик всех водит за нос. Трюк в духе Каттелана. Эксцентрика таинственности. Он всегда пропадает.

Блондин, однако, еще не разобрался с «драмтрестом». Он вынул из урны похороненный носок и, потряхивая им перед ее носом как вещественным доказательством, сказал:

— Носок же!

— Академик! — напирала «драмтрест» и, ткнув пальцем в ленточку «Нас трое», добавила: — Организация.

Меня всегда неприятно поражало, когда в голосе отличниц и небожителей начинали вдруг появляться коммунистические интонации. Я видел в этом следствие личной катастрофы и мог только сочувствовать, поскольку любое возражение было бестактностью и могло лишь усугубить страдания.

— В прошлый раз, — продолжал смеяться Бумбараш, — он объявил презентацию прогенератива, выставил вместо себя на сцену ходики с бьющейся в агонии кукушкой, а сам не явился.

Публика ответила политкорректным хихиканьем, которое можно было истолковать и как одобрение выходки академика, и как ее порицание. Только старичок, разглядывая зажатую в кулаке домашнюю пепельницу, произнес объективированно:

— Оригинально, но не наука.

— Ну вот… — неопределенно заметил блондин, пытаясь склонить качнувшегося оппонента на свою сторону.

Вдруг из толпы вышла кустодиевская девица. Меня ее явление неожиданным образом приподняло и сконфузило одновременно и, во всяком случае, произвело действие едва ли не большее, чем весь этот базар. Как если бы мать-героиня сошла с пьедестала и спросила, где здесь поблизости можно купить подгузники.

— А кто такой Антипов? — спросила она, по-цыгански положив руку на бедро.

Толпа ответила ропотом, который можно было перевести словами бессильного недоумения: ну уж, знаете! Однако из этого же глухого ропота становилось понятно, что ясного представления о личности, проказах и значении академика у большинства присутствующих не было.

Я был сбит с толку. Похороны носка — репетиция каких-то самодеятельных уличных артистов. Допустим. Однако появление Бумбараша было незапланированным и похожим на провокацию. Потом я решил, что блондин и Бумбараш в сговоре и скандал организован. Цель его мне была не ясна, но подготовленная публика должна была о ней, несомненно, знать. Теперь я уже не мог разобраться не только что к чему, но и кто за что? Если и был во всем этом план, то он явно на моих глазах проваливался.

— Дорогой вы мой, — увещевательно обратился к блондину старик с пепельницей и придержал самовольно завивающийся ус, — я жил в те годы, когда, прежде чем садиться завтракать, шли к ящику за газетой «Правда». Вы будете учить меня читать официальные тексты! Во-первых, мне известно, что это заявление уже признано поспешным. Но и в нем (читайте как следует) ничего не сказано о том, что академик Антипов нарушил конвенцию о переходе. Никто не объявлял его вне закона. Формулировка «при неизвестных обстоятельствах» туманна, согласен, и не делает чести нашему прозрачному сообществу. Но «вне закона»? Это вот эта барышня могла сказать, — старик показал на девицу из киоска, которая в тот момент заправляла меж грудей подаренную кем-то гвоздику, — а вам должны быть известны предания. Антипов начинал вместе с Файззулиным. Надо быть объективным. Странности? Странности… Позвольте спросить: не странен кто ж?

С этими словами забияка и хранитель преданий победоносно поднял подбородок и удалился.

— Я не понимаю, — спросила девица, прикрывшая, наконец, цветком молочное ущелье, — он жив или все-таки помер?

От нее это было слышать странно. Стало быть, с Антиповым, если не в курсе даже она, дело обстояло каким-то особенным образом, во всяком случае, сложнее, чем со мной.

— Да кто ж это может знать, кроме него самого, — ответил ей кто-то.

Люди расходились как после английского обеда, который в целом был удовлетворителен, но в завершение все же не были поданы обещанные тосты с анчоусами или, на худой конец, рулетики из бекона. Бумбараш стоял клоуном, не получившим свои аплодисменты. Компания блондина, тихо напевая что-то вроде «бумца-ца!», начала втекать в свою аудиторию. Сам блондин оставался мрачен.

А я, будто что меня толкнуло, резко повернулся к бельму на стене, где еще недавно жил Антипов. Тот, как я почему-то и предполагал, был на месте. Он сидел, низко склонившись над сундуком и в черепе или в чашке в виде черепа помешивал ложечкой слабый чай, подсыпая в него, как мне показалось, тмин и сухой имбирь. Судя по этому рецепту и шее, обмотанной шарфом, академик был простужен. Я же вдруг подумал, да притом с необыкновенной уверенностью, что в одном из этих голографических жилищ должен быть и мой отец. Если нам повезет встретиться взглядом, он, ради такого случая, покинет свою вечную каморку, мы обнимемся и проговорим до самого утра.

Девушка, взявшая меня при появлении Бумбараша за руку, смотрела недовольно, словно весь этот митинг был организован мной.

— Я ищу Пиндоровского, — сказал я.

— На что тебе сдался этот холецистит? — она нервно передернула плечиком.

— Дело, — прокричал я.

Гул после окончания общего сбора ничуть не уменьшился, скорее, стал еще назойливей, хотя видимая причина его исчезла. Впрочем, довольно было включенных на полную мощь телевизоров и музыки, к которым я успел привыкнуть. Я заметил, что и все, включая меня, не разговаривают, а кричат.

— Сомневаюсь, что дело и Пиндоровский между собой знакомы, — прокричала девушка.

— Тина, что вы там шепчетесь? Зови человека, — окликнул нас блондин.

Девушка подвела меня к столу и подчеркнуто гостеприимным голосом, который меня рассмешил, произнесла:

— Вот это будет ваша большая чашка. А это ваша большая ложка.

У нее были манеры подростка и такая же фигурка, будто она пропустила пору взрослой материализации. Минус-фигура, как мне нравилось. Футболка и джинсы с белесыми потертостями, из-под которых виднелись зеленые носки явно домашней вязки. С белыми звездочками. Не просто полезная вещь — артефакт.

Лера. Такие штучки были ее страстью, милой страстью, так я это воспринимал. Она везде умудрялась оставить метку, свой фирменный знак. Подушечки для иголок, бусы из фундука, глиняные жабы с глазами-блюдцами, нарисованный фломастером на обоях дымок от сигареты, в котором угадывался мой силуэт, сухие букеты, миниатюрные игрушки, которые она переделывала под заколки, шарфики, брошки…

Я жил общей жизнью, если когда-нибудь и мечтал поставить свою метку, то на значительном, стоящем, типа — достойном меня. Это присвоение пространства частями мне было диковинно и, по существу, чуждо. Тем больше такая обезьянья проворность восхищала меня в Лере. Но что она значила действительно? Был ли это женский инстинкт обживания, облагораживания, расцвечивания или проявление нервности и неустроенности, попытка внести нежность и смысл в мир, который был их лишен? Я не только ничего про это не знал, но даже никогда не думал в эту сторону. Мне хватало того, что я любил.