сказал грубый мужской голос.
— Да, они весят примерно на пятьдесят фунтов больше, чем твои, — самоуверенно сказал Киан, поднося трубку ко рту, но Сэйнт выхватил ее у него.
— У нас есть к тебе несколько вопросов, — сказал Сэйнт спокойным, но в то же время несущим смертельную угрозу голосом.
Мужчина на линии неприятно рассмеялся.
— Ну, у меня тоже есть парочка для тебя, ты, кусок дерьма.
— Уверяю тебя, называть меня дерьмом — все равно что называть дьявола непослушным.
— Так ты собираешься рассказать мне, что ты сделал с моими людьми, гребаный засранец, потому что многие парни не исчезают с радаров сразу, если только они больше не дышат.
— Тогда у тебя, по крайней мере, есть несколько мозговых клеток, которые можно потереть друг о друга, — ответил Сэйнт. — Поэтому я предложу тебе сделку, на которую согласится даже достаточно умный человек. Пятьдесят тысяч долларов за имя твоего босса.
— А кто сказал, что я не босс? — угрожающе прорычал мужчина.
— Первое правило ведения любой незаконной операции — как можно меньше связывать себя с ней, используя лакеев для выполнения всей тяжелой работы. Так что, если все полетит к чертям, они скинут вину на них.
— Тьфу, — сплюнул мужчина. — А кто ты тогда? Какой-нибудь гребаный линчеватель, охотник за головами?
— Если бы я хотел получить награду за голову Донована Риверса, его смерть не была бы объявлена самоубийством, не так ли, идиот?
У меня внутри все сжалось от его слов, но я не собиралась позволить своему горю выплеснуться сейчас. Ненависть и месть — вот все, на чем я была сосредоточена.
— Не смей так разговаривать со мной, ты, гребаная пизда, — прорычал мужчина. — Ты думаешь, твои взятки могут поколебать мою лояльность? Я получаю от своего положения гораздо больше, чем деньги, больше, чем ты когда-либо мог бы мне предложить. Так что, когда я доберусь до тебя, я вытащу твои кишки и буду носить их как ожерелье.
— Красочная, но бессмысленная угроза, — спокойно сказал Сэйнт, и я не могла не восхититься тем, насколько непоколебимо он отнесся к тому, что этот явно могущественный и жестокий человек разговаривал с ним подобным образом. — На этом телефоне больше нет трекера, и я уверен, что ты и твой босс прямо сейчас ломаете головы над тем, кто мог убить так много ваших людей.
— Мы тебя засекли, — прошипел мужчина. — Мы придем за твоей головой, головами твоей семьи и головой твоей гребаной любимой собаки.
— У меня нет собаки, но если бы она у меня была, она была бы так хорошо выдрессирована, что одним движением моего пальца превратило бы ее из самого послушного существа, которое ты когда-либо встречал, в самое злобное. Она растерзала бы тебя еще до того, как ты приблизишься к тому, чтобы причинить вред ей или мне, если уж на то пошло, — размышлял Сэйнт, рассматривая свои ногти, как будто сталкиваться с угрозами расправы было для него обычным делом. — Твои недостатки сейчас проявляются довольно ярко. И я прекрасно понимаю, что разговариваю не с тем человеком. Но передай от меня привет своему боссу.
— Он прикажет выколоть тебе глаза и оторвать нос. Он…
Сэйнт отключил связь, аккуратно убирая телефон в карман.
— Почему ты повесил трубку? — Блейк заартачился, а я просто стояла там, тяжело дыша из-за Сэйнта и его стального хребта. Чувааак, почему это было так горячо? Он вот так взял себя в руки, разговаривая с этим парнем, как будто он был никем, а Сэйнт — королем мира… Блин.
— Теперь мы знаем, что его босс — мужчина, — сказал Сэйнт. — Однако он никогда не встречался со своим работодателем лицом к лицу, поэтому я сомневаюсь, что он знает гораздо больше полезного.
— И что теперь? — Спросила я, прикусив губу, пытаясь не смотреть в глаза Сэйнту. Боже, почему мне так нравились плохие парни? Нет, отбросьте это. Почему мне нравились хладнокровные, садистские парни? Мать-природа, очевидно, была чертовски хороша, когда создавала мое либидо.
— Теперь я обдумаю то, что узнал, — сказал Сэйнт, хотя знание того, что начальником этого парня был мужчина, не было важной зацепкой, которая могла бы нас куда-либо привести.
— Я люблю тебя, брат. Особенно когда проявляется твое безумие, — сказал Киан.
— Это одно из моих лучших качеств, — ухмыльнулся Сэйнт, и я не могла не согласиться.
Я сидел на скамейках для пикника возле Аспен-Холлс, наблюдая, как Дэнни, Чед и остальная футбольная команда выстраивают Невыразимых перед стеной огромного каменного здания, бросая в них пригоршни грязи, и я ждал, не расколется ли кто-нибудь из них и не выдаст ли нам какую-нибудь информацию о Ниндзя Правосудия.
Этим утром мы проснулись и обнаружили гигантский коричневый член, нацарапанный на витражном стекле тем, что, как мы были чертовски уверены, было человеческим дерьмом. Честно говоря, блядь, кто-то в этой школе насрал, подобрал это и использовал, чтобы нарисовать член на нашем доме рядом с инициалами Сэйнта, от чего Сэйнт почти свихнулся, и ни один из нас не захотел подходить достаточно близко, чтобы смыть это, так что в итоге он позвонил своей горничной Ребекке и предложил ей пять штук, чтобы она притащила свою задницу домой и отскребла это, пока мы были в классе.
Как наиболее вероятные подозреваемые в этой веселой игре о том, кто ненавидит нас настолько, чтобы сделать дерьмовую фреску на нашем доме, Невыразимые нуждались в допросе, поэтому я вызвался присматривать за этим. Но мы занимались этим больше часа, и им нечего было мне предложить, так что я потерял надежду.
Несколько секунд назад у Глубокой глотки было перепачканное лицо, и я рассмеялась, как будто это было весело, щелкнув фото, чтобы отправить Киану, прежде чем позволить фальшивой улыбке сползти с моего лица, когда все они снова сосредоточились на игре. Это было похоже на аплодисменты кучке детей, которым постоянно требовались заверения в том, что они хорошо справляются со своей работой, от их папочки. Но я не был их гребаным папочкой. Я был просто жалким сукиным сыном с нарисованной улыбкой.
Я вздохнул, откидываясь на стол, не обращая внимания на пронизывающий холод в воздухе, и посмотрел на грозовое небо. Дождя еще не было, но он явно собирался. Просто еще одна вещь, которая сделает этот мрачный ублюдочный день менее приятным. Сегодня мне уже пришлось сдавать математику и геометрию, неужели небу действительно нужно было еще и на меня пописать?
Я забарабанил пальцами по деревянной столешнице, когда Халявщица начала плакать и молить
