Проспала она примерно час, затем ее разбудил Плинк.
— Капитан, нас преследуют три корабля.
Артия вскочила.
— Франкоспанцы?
— Нет, капитан. Ангелийские корабли. Военные. Но их названий никто не смог прочитать даже в подзорную трубу. Мистер Глэд Катберт говорит, у вас глаза как у совы, вы всё что угодно разглядите без всяких приборов.
Артия плеснула в лицо холодной водой, чтобы прогнать усталость, и вышла на палубу. Конечно же, она первой прочитала названия.
— Республиканский военный фрегат «Удар», — сообщила она команде. — Республиканский военный фрегат «Истребитель». И еще — республиканский фрегат «Тигрица».
В этот миг «Тигрица» выстрелила из десяти пушек. Это был всего лишь предупредительный залп, ядра ушли в стороны на несколько миль, но впечатление было внушительное. Потом на мачтах взвились сигнальные флаги.
Эбад учил Артию разбираться в таких флагах.
— Там говорится — «Я друг, не враг». И еще… «Стойте на месте» — или что-то вроде этого.
— Что будем делать, капитан?
— Что велено. Спустить паруса. Будем ждать. В конце концов, джентльмены, мы теперь действуем в рамках закона и состоим на службе у Республики.
* * *
Краешек шторма (того самого, который выбросил «Незваный гость» на скалы Гвинейского побережья) зацепил и отставший корабль, «Розовый шквал». Но к этому времени погодный фронт растерял свою энергию. Обессилевшая буря немного потрепала корвет, но не нанесла ему серьезного вреда.
После шторма помощник капитана Николас Нанн тщательно осмотрел судно. За ним по пятам шла сердитая Голди, чертыхаясь и угрожая ему, а заодно и всем, кто был на борту, страшными небесными карами. Увидев порванный парус, она обернулась к Таггерсу, шагавшему следом за ней, и отвесила звучную оплеуху. Таггерс отшатнулся и втянул голову в плечи. У Голди разговор короткий.
Ник без конца спрашивал себя: как он умудрился сразу не разглядеть, что представляет собой эта девчонка? Какими чарами она околдовала его? Он впервые увидел ее, когда она была его пленницей на старом добром фрегате «Бесстрашный». О, в первую очередь она, конечно, соблазнила его рассказами о картах, ведущих к сокровищам, и подбила отправиться на их поиски. Значит, он сам виноват. Но такое самобичевание почему-то не утешало. Николас, как и все остальные, не находил себе места, глядя, как она обращается с этим Феликсом Фениксом.
Перед самым началом шторма Голди еще раз спустилась в трюм, где содержался ее личный пленник. Это никого не удивило. После ухода из Танжерины она навещала его по нескольку раз в день.
Буйная, драчливая команда отчасти ревновала, отчасти злорадствовала. Они не сомневались, что она лупит Феникса смертным боем: в часы ее визитов из трюма доносились страшные крики и звуки ударов. Но что-то слишком много внимания она уделяет ему. Ну да, он, конечно, красавчик. Они допускали, что он и до сих пор привлекателен, хотя она наверняка выбила ему все зубы и вырвала волосы. Но никто еще не видел этого парня с того момента, как его отправили в трюм. Только Ловкач и Флаг однажды попытались украдкой спуститься вниз — посмотреть, жив ли бедолага (среди пиратов уже заключались пари). Но Голди их застукала и велела выпороть на палубе на глазах у всей команды.
Больше никто не решался пойти ей наперекор. Что ни говори, а она дочь Голиафа.
Ее визит к Феликсу накануне шторма начался как обычно. Голди спрыгнула в сумрак корабельного трюма. Однако там было не так уж темно. На бочке горела лампа, рядом стоял запас масла. В трепещущем свете Феликс, давно развязанный, сидел, склонившись над рисунком. Заслышав шаги, он поднял глаза.
— Здравствуй, Голди.
Его ровные белые зубы ничуть не пострадали, с головы не упал ни один волос. И лицо, как ни удивительно, оставалось чистым. Костюм, хоть и сильно потрепанный, выглядел не хуже, чем у всей команды. И, конечно, на теле Феликсе не было синяков.
Он улыбнулся Голди самой лучезарной улыбкой. Она поморщилась, как от удара. Все жестокие пинки, которые видели эти стены, доставались только корабельному рангоуту. Голди колотила по дереву и злобно визжала.
— Вопите громче, — сказала она Феликсу в свой первый визит. — Наверху этого ждут. Если они заподозрят меня в мягкотелости, то сами придут разбираться с вами, сэр. — И Феликс, поначалу ничего не понимая, испускал громкие крики боли. Голди даже не смеялась.
В тот раз, едва закончив драматический спектакль, она сразу же удалилась. Однако оставила ему лампу. Потом, спускаясь в трюм, она принесла запас масла, бумагу и чернила, свежую воду, хлеб и фрукты, сыр, вино. И ни разу ничего не объяснила. Только ставила угощение перед пленником, сердито ворча себе под нос.
Феликс чувствовал, что лучше с ней не спорить и не задавать вопросов. Он говорил с безумной, вселяющей ужас Голди как с обыкновенной порядочной девушкой.
И всё время думал: «Наступит день, когда она придет и прикончит меня». Но этот день никак не наступал. В конце концов он уверился, что она решила сохранить ему жизнь.
В тот вечер, когда они зацепили край шторма, Голди пришла опять и с его помощью изобразила бесчеловечное избиение. Она кидалась всем, что попадется под руку, вопила. Потом, когда в ушах у него еще звенело от шума, она села перед ним на мешки.
— Знаете ли вы, мистер Феникс, как долго вы у меня находитесь?
— Нет. Здесь я не вижу ни дня, ни ночи.
— А я, — сказала она, — на вашем месте нашла бы какой-нибудь способ измерения времени. Ваша гнусная подруга Стреллби — как вы думаете, стала бы она сидеть сложа руки?
— Думаю, нет.
— Вы, сэр, простофиля.
Он бросил на нее взгляд. В тусклом свете лампы его глаза казались черными.
С минуту Голди не произносила ни слова. Скрипел корабль, сердито ворчали балки и доски. Будь Феликс поопытнее, он бы понял, что погода меняется. А Голди если и заметила, то не обратила внимания.
Помолчав, она выпалила:
— Как вы думаете, почему я спасаю вас от наказания? Для вас это страшная тайна?
— Наверно, потому, что вам кажется, будто меня не за что наказывать.
— Есть за что. Разрази вас гром, еще как есть.
— Ну, если вы так считаете — тогда я не понимаю, почему вы меня щадите.
Опять повисла тишина. Голос Малышки Голди был холоден как лед.
— Мистер Феникс, почему вы меня не боитесь?
Феликс озадаченно сдвинул брови.
— А разве я не боюсь?
— Единственным, кто не трепетал от ужаса при виде меня, — если не считать дураков, которым просто не хватало ума, вроде судьи Всезнайуса, — так вот, единственным, кто не трепетал от ужаса, был мой отец.
— Отец…
— А он, к вашему сведению, был воплощением зла. Вы это хорошо знаете. Но в вас нет ни толики злобы. Вряд ли во всем вашем теле есть хоть одна капля дурной крови, господин Красавчик.
