прочным из существующих узлов — собственностью и властью.
— Почему? — выдохнула она. — За что?
Пабло обошёл стол, встал напротив. Он взял её лицо в свои ладони. Шершавые, сильные пальцы, привыкшие к оружию и деньгам, прикасались к её коже с неожиданной, почти пугающей нежностью. В этот момент он сам не был уверен в мотивах. То ли это была награда за верность, то ли попытка купить новую привязанность, чтобы заглушить старую боль, то ли просто рациональное решение — отдать актив в самые верные руки. Или просто импульсивное решение очень и очень богатого человека, желающего порадовать свою женщину.
— Ты подставилась под предназначенную мне пулю. Ты выжила и вернулась только сильнее, не сломавшись, не предав. Ты строишь очень важную часть моей империи, и при этом веришь в то, что делаешь. Таких людей почти нет. Ты любишь меня и ничего за это не просишь… И я…
Пабло сделал паузу, на мгновение задумавшись. Когда он проговорил всё это вслух, стало как-то яснее, что ему следует делать. И говорить — говорить то, что она хочет услышать. То, что, возможно, и сам хотел бы почувствовать.
— … люблю тебя.
Он поцеловал её, и в этом поцелуе была странная смесь: жажда, благодарность, расчёт и та самая одинокая тоска, которую он никогда не признал бы вслух. Лина отвечала ему, растворяясь, позволяя волне чувств — любви, обожания, надежды — смыть все тревоги. Он видел в ней партнёра. Это было больше, чем она могла мечтать ещё год назад. Она, казалось, получила всё.
Юбка и топ оказались на полу каким-то магическим образом, словно телепортировались. Бикини тоже на теле надолго не задержались…
Пабло взял её прямо тут, на столе — папка с документами отлетела куда-то в сторону, как и радиотелефон. Было не слишком удобно, но всё это волновало девушку в самой малой степени.
В её груди кипел восторг. Страсть, нежность, благодарность и похоть слились в какой-то безумный коктейль, вышибая из головы любую стройную мысль.
Она не помнила, как они переместились на кровать. Ей просто хотелось слиться с этим человеком, слиться — и не отрываться просто никогда.
— Люблю, люблю, люблю… — хриплым голосом шептала, стонала, кричала она своему мужчине, когда оргазмы накатывали одной неостановимой волной…
* * *
«Ну ни хрена себе, — Пабло проследил за обнаженной Линой, скрывшейся в душе. — Лучший секс за все мои жизни…»
Физически вымотанный, он, тем не менее, ощущал в душе подъем. Хотелось сворачивать горы.
Было настолько хорошо, что даже снова поднимающая в душе голову темная тварь, требующая крови, затихла.
Позже, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо и море в огненные тона, они лежали в шезлонгах на корме. Между ними стояло ведро со льдом и бутылка дорогого французского вина. Пабло сегодня расслаблялся и, вопреки привычке, решил позволить себе ещё пару бокалов. Лина тоже пила, чувствуя, как алкоголь размягчает острые углы внутри, придавая смелости.
— Я была у врача, — сказала она вдруг, глядя не на него, а на пурпурную полосу заката. — У пластического хирурга. Того, что приезжал из Хьюстона.
Пабло повернул голову.
— И? Что сказал?
— Он сказал, что шрам можно убрать. Ну, не совсем убрать, но сделать незаметным. Незаметнее… Есть новые методики, лазеры там всякие. Долго, довольно болезненно, потребуется несколько операций, но возможно. Всё зажило внутри. Органы в порядке. Функции… — Лина улыбнулась, — тоже. И снаружи тоже теперь можно в целом всё исправить.
Он почувствовал облегчение, но понял, что это не всё. Она не спрашивала разрешения и не радовалась. Она констатировала и ждала его реакции. Ждала чего-то важного: одобрения или, может, запрета. Лина хотела, чтобы он принял решение за нее.
— Ты хочешь это сделать? — спросил он, наконец повернувшись к ней.
Лина медленно перевела на него взгляд.
— Я не знаю. Это часть меня. Напоминание. Но иногда… иногда я смотрю на него и вижу не своё спасение, не свою силу. Вижу только уродство. Дырку в женщине, которой я была. — Она сделала глоток вина. — А доктор говорит, что за год от него может остаться лишь бледная полоска.
Тишина повисла между ними, гулкая, как перед грозой. Пабло замер.
— Если ты этого хочешь — сделай, — произнес он максимально доброжелательно. — Деньги, врачи — всё к твоим услугам. Ты имеешь право на гладкую кожу. — Он сделал паузу, выбирая слова, ловя внутри себя какую-то смутную, противоречивую жалость. — Но этот шрам… он часть твоей истории. Нашей истории. И для меня он не уродство — о чем я тебе говорил. Но если это тебя стесняет, если мешает тебе быть той, кем ты хочешь стать и кого хочешь видеть в зеркале — убирай. Я поддержу твоё решение.
Подумав, он всё же добавил:
— Я бы сказал — убери. В конце концов, каждая девушка мечтает быть идеальной.
Лина долго смотрела на него, а затем улыбнулась и, совершенно неожиданно, перепрыгнула на его шезлонг буквально в пару движений и оседлала. Наклонилась и поцеловала.
— Спасибо, Пабло, — сказала она тихо. — Спасибо.
Она избавилась от топа и положила руку любовника себе на грудь, в район сердца.
— Я тебя люблю.
Следующие двадцать минут были снова заполнены звуками страсти, а потом они просто лежали и смотрели на заполненное звездами небо.
Глава 24
Дворец Нариньо, резиденция президента Колумбии, в этот январский вечер выглядел особенно торжественно. Впрочем, для микро-саммита четырех государств-соседей по Южноамериканскому континенту это казалось чем-то логичным.
Воздух внутри казался густым от смеси запахов старого дерева, воска для паркета, свежих цветов в огромных вазах… и от скрытого напряжения, пропитавшего буквально всё. Это напряжение виднелось в том числе в солдатах президентской гвардии, замерших в парадной форме в анфиладах. Опять же вполне понятно: особенного секрета в том нет, что сегодня здесь будет решаться не сиюминутная политика, а судьба региона на десятилетия вперед.
В Малом совещательном зале, под низкими сводами, украшенными флагами Колумбии, Эквадора, Венесуэлы и Панамы, за массивным столом из боливийского ореха собрались четверо. Стол был нарочито прост, без зеленого сукна — это подчеркивало деловой, почти технократический характер встречи.
Белисарио Бетанкур, президент Колумбии, сидел во главе. Внешне абсолютно спокойный, он уверенно смотрел на коллег. Хотя, если присмотреться, в глазах, прячущихся за стеклами очков, можно было рассмотреть тень напряжения.
Слева от хозяина встречи, откровенно наслаждаясь моментом и нарушая весь протокол, сидел Омар Торрихос, фактический глава Панамы. Он снял китель, повесив его на спинку собственного стула и оставшись в простой рубашке хаки, и, совершенно не
