к моменту описываемых событий ему могло быть где-то между тридцатью и тридцатью пятью годами, так как точная дата его рождения не установлена. Всю сознательную жизнь провоевавший – вначале на Прусской войне, затем в Польше, наконец – на той самой войне с Турцией, где его сразила непонятная хворь…
В нём сразу вырисовывается фигура лидера, вождя. На Тереке он уговаривает местных казаков избрать его атаманом, однако вскоре его личность, как человека беглого от властей, была опознана. Пугачёва арестовывают, сажают на цепь, но он спасается бегством и находит приют в одной из старообрядческих общин. Потом его арестовали снова, но с помощью новых друзей он всякий раз с неожиданной ловкостью выпутывался из беды…
Старообрядцы, более столетия гонимые и освобождённые от преследований Петром Третьим, всегда были силой оппозиционной. Более двух миллионов (!) их в разные годы были вынуждены покинуть родину и проживать на территории тогдашней Польши – на Ветке. Именно туда старообрядческие старейшины и посоветовали нелегально перебраться Пугачёву, чтобы вернуться оттуда на Русь уже законным путём, оформив на границе паспорт на имя польского уроженца. Так Пугачёв и поступил. А по возвращении в Россию определился и с местом своего нового жительства – в скитах на реке Иргиз на территории нынешней Саратовской губернии, где фактически правителем огромной малонаселенной территории выступал авторитетный старообрядец старец Филарет.
Историки уверяли, что именно Филарет рассказал Пугачёву о том, что на реке Яик казацкие старшины обижают войско и недавно там было даже целое восстание, подавленное правительственными войсками. Фактически направлял его, честолюбивого, отправиться в Оренбургский край возглавить несчастных, выдавая себя за «защитника» старообрядцев, покойного императора Петра III. Но по сану ли святому старцу столь не богоугодное дело?
Во всяком случае, есть факты, что к мятежным казакам на Яик, в Таловый умёт казака Степана Оболяева, он пришёл вовсе не в лаптях и рубище. У него уже были деньги для финансовой подпитки «бессмысленного и беспощадного» бунта, и деньги немалые…
* * *
В августе тысяча семьсот семьдесят третьего года тихая ночь спустилась на умёт Степана Оболяева, прозываемого казаками Ерёминой Курицей; слышатся только завывание ветра и шелест листьев.
У конюшни, на брёвнах сидели люди. Их больше десятка. Посредине сидел важного вида человек, с окладистой чёрной бородой. Он нервничал, лицо его было бледно, но спокойно; глаза горели странным блеском. Около него, подперев лицо кулаками, сидел сам хозяин умёта, Степан Оболяев. Он молча смотрел перед собой. Перед ними сидел на корточках казак Григорий Закладнов.
На бревне, ближе всех к Оболяеву примостился казак Денис Пьянов. Рядом с ним стоял высокий сухой человек с крупным мясистым носом: Зарубин-Чика. Казак Гребнев подпёр плечом стену конюшни. А позади его выпятил грудь плечистый чубатый парень с суровым лицом и живыми глазами – Никита Мажарцев.
– Братцы, – спокойно начал важный незнакомец. – Вы все зараз знали меня как купца заезжего Емельку Иванова, а я вот и не купец вовсе.
– А кто тогда? – удивился Чика.
– Государь я ваш, Пётр Фёдорыч Третий! – закрыв глаза, сказал торжественно Пугачев и расправил плечи.
– Да иди ты, – хохотнул Гришка Закладнов. – Дык ты что из мертвяков воскрес али…
– А ну замолчь, ерёмина курица! – забыв об осторожности, рявкнул на недоверчивого казака хозяин умёта. – Тебя сюда для чего кликнули? Зубы скалить? Петра Фёдоровича послухать, башка куриная!
– Да не похож на царя он, – забормотал обиженно Гришка. – Всё больше на казака смахивает.
– А ты бельмы свои лубошные продери и сызнова глянь на него, ерёмина курица! – вскочил с полена возмущённый Степан. – Когда мы в бане мылись, я знаки на теле евоном царские зрил!
– Каке ещё знаки? – зашептали недоумённо казаки, пересаживаясь поближе к притихшему Пугачёву.
– Знамо дело, царские, – сказал он, встрепенувшись. – Два пятнышка белых на груди. Хотите, прямо сейчас покажу?
Послышался ропот собравшихся, но смотреть на «царские отметины» никто не решился.
– Дык… – Гришка замялся, не зная, что сказать.
А Пугачёв, почувствовав, что казаки ему поверили, самодовольно ухмыльнулся:
– Ну чего умолк? Воспрошай, что в башку взбрело, дозволяю!
Но вместо Гришки спросил Никита Мажарцев, тщательно прочистив покашливанием горло:
– Государь, а к нам убогим каким ветром тебя занесло? Сейчас же амператрица Катерина государством заворачивает, а ты… Сказывают, что помер ты давно.
– Это Катька паскуда меня изничтожить хотела, – ответил Пугачёв уже много раз пересказываемой им байкой. – Но а я вот целёхонек! Кабы знал заранее, что она меня в гроб загнать хотит, то я бы её…
Пугачёв замолчал и рубанул рукой, как саблей, воздух.
– Да-а-а, баб упускать не можно, – посочувствовали казаки. – Видишь, что зараз учудила, холера её забери.
– А вота у меня жинка, – начал было Гребнев, но, получив подзатыльник от Пьянова, осёкся и замолчал.
– Обскажи казакам, батюшка государь, пошто к нам на Яик пожаловал? – попросил за всех Степан Оболяев, демонстративно поклонившись Емельяну в ноги.
– Вы все знаете, что мучает и тревожит меня, – начал Пугачёв. – Уже который год как люди жинки моей окоянной да старшины ваши, ей лояльные, насилием и обманом житья вам не дают! Вы мучаетесь, а они используют ваши страданья. Казну раскрадывают, вас жалованьями обносят. Разве это дело, скажите мне?
Емельян вскочил, лицо его пылало, а глаза горели огнём.
– Не дело сеё, истинно! – возмущённо загудели казаки.
– Вот и порешил я спихнуть Катьку с трону, государство поверстать в вольные казаки, а всех притеснителей зараз на вилы!
– Любо! Любо, государь! – заволновались слушатели. – Мы все зараз за тобой, ежели надобность в том имеется!
– Согласны ли вы подняться ради дела святого и справедливого? – спросил громко Пугачёв.
– Согласны, батюшка, согласны! – дружно ответили казаки.
– Долой Катьку, немчуру поганую, и всех зараз еёных прислужников!
– Любо слухать, государь!
– Крепко ли ваше слово?
– Крепче некуда! – загудели возбуждённые его речью люди.
– А когда вы мыслите подняться, государь? – поинтересовался Степан Оболяев.
– Это зараз трудно порешить, – ответил уклончиво Пугачёв, – надобно всё обмозговать и подготовить как следует, чтобы апосля выступить разом! Здесь с бухты-барахты не годится!
– А где начать мыслите, государь? – спросил Никита Мажарцев.
– О том апосля обскажу, – ответил с важностью Емельян, начиная успешно вживаться в роль российского самодержца.
– Но у нас оружия кот наплакал, – подал голос Зарубин-Чика.
– О том уже моя заботушка, – ответил загадочно Пугачёв. – Когда подойдёт черёд, зараз всё у вас будет!
В это время послышался продолжительный свист. Все вскочили. К умёту подскакали двое и осадили разгорячённых коней.
– Это мои слуги! – успокоил казаков Пугачёв. – Не пужайтесь их. Они с делом ко мне «государственным» пожаловали.
Незнакомцы встали перед «царём» на колени, и тот, что был пониже
