в постели, он слышал богатырский храп, доносящийся из соседнего шатра. Затем встал и, набив табаком трубку, вышел на улицу. Ноги сами понесли его к шатру Ляли.
Но ещё раз потревожить роженицу он не посмел, лишь тоскливо посмотрел на занавешенный вход и отвернулся. Больше ему нечего было делать. Все самые лучшие мысли оставались невысказанными. Нужно было немедленно излить своё горе какому-нибудь понимающему человеку, но он не знал такого. Были бы живы его родители…
Утро встретило сыростью и прохладой. Моросил мелкий дождь. Но Вайда как пришибленный бродил по табору, не замечая холода. Он издали косился на шатёр Ляли, от которого веяло чем-то неуловимо тревожным. И наконец, когда напряжение стало непосильным, он ринулся из табора в степь. Ему захотелось побыть одному и быть может…
«Беспутная, проклятая тварь!» В беспамятстве Вайда вцепился руками за нож. Издеваясь над ним, мозг точила мысль: «Нагуляла дитя от казаков, блудница, а ещё нос задирает…»
Вайда воткнул нож в ножны. Поздно. Она даже с чужим дитём горда и неприступна. Уже который раз она осмелилась отказать ему! Мысли толкали его на подлый поступок: «Убей её! Убей! Девчонку родившуюся тоже придуши. Вот увидишь, как целая каменная глыба от души отпадёт!»
Вайда опустил голову и заплакал. Ляля! Любимая Ляля! Он вспомнил её чёрные серьёзные глаза, прекрасное личико, вспомнил…
– Как ты посмела, тварь! – крикнул он, поднимая к небу лицо с пятнами слёз на щеках. – Как ты осмеливаешься так поступать со мной?! Да я…
Он задыхался от сознания, что Ляля опять пренебрегла им, хотя он собрался взять её в жёны даже с бастрюком!
– Только смерть твоя сможет смыть с меня позор! Только твоя смерть! – крикнул он в пасмурное небо.
Часом позднее, по затихшему из-за непогоды табору, Вайда ходил от шатра к шатру, но не решаясь заходить к кому-то в гости.
Наконец, он остановился у шатра Ляли, а рука сама собой потянулась за ножом. Откинув полог, он решительно вошёл, но… ни Ляли, ни её новорожденной дочки в шатре не было.
* * *
Маленькая Рада, завёрнутая в мягкое одеяльце из верблюжьей шерсти, спала рядом со своей юной матерью. Она лежала спокойно, чуждая миру волнений, тревог и борьбы, средоточие жизни в её самом радостном проявлении. Ляля сидела над ней, поджав босые ноги, и, глотая слёзы, всматривалась в её лицо с надеждой, облегчающей и оттесняющей скорбь.
В шатре было тихо и полутемно. Ляля изредка отводила восторженный взгляд от спящей дочки, поднимала голову и вслушивалась.
Серафима подошла к её постели.
– Не думай о плохом, девочка, и не тревожься, – сказала поучительно она, – а то молоко пропасть может.
Серафима не отходила ни на шаг от своей племянницы, не доверяя её никому. Она знала, что сейчас, как никогда, нужна Ляле. Цыганка никого не впускала в шатёр. Но в полдень подошёл Азар, который ни за что не хотел уходить. Серафиме пришлось вызвать Лялю. Азар передал для девочки большой серебряный крест. Ляля взяла его и вопросительно посмотрела на вожака табора. Тогда Азар сказал:
– Это крест твоего отца. Когда-то давно мы были с ним как братья! Теперь я хочу, чтобы крест этот носила твоя дочка, Ляля. Кстати, как назвала её?
– Рада, – ответила едва державшаяся на ногах Ляля.
Серафима заметила улыбку на лице племянницы и решила впускать, не надолго, конечно, соплеменников. Цыгане приходили напуганные предупреждениями грозной Серафимы, тихонько сидели, оставляли подарки, вполголоса высказывали слова поздравлений и уходили. Ляля почти не разговаривала с ними и быстро уставала, но провожала посетителей счастливым взглядом.
– Мне пора уезжать из табора, – сказала неожиданно Ляля, когда последняя гостья покинула шатёр.
– Я знаю, – вздохнула Серафима. – Сейчас Вайды нет в таборе, но он вынашивает чёрные помыслы насчёт тебя и твоей крошки.
– Он собирается нас зарезать, – заговорила Ляля. – Сейчас он в степи, но скоро придёт за нашими жизнями!
– Пойду запрягать лошадь, – понимающе вздохнула Серафима. – Только вот куда отвезти вас, ума не приложу.
– Отвези нас в лес, – сказала Ляля. – Я хочу пожить с дочкой вдвоём, вдали от людей. Подальше от табора, в который я больше не вернусь!
– Не то говорит твой язык, дева, поверь мне, – покачала укоризненно головой Серафима. – Самое страшное в мире – это одиночество. Хуже одиночества нет пытки. Я говорю об одиночестве большом. Ты меня понимаешь?
Пока тётушка запрягала лошадь, Ляля обдумывала её слова. Собственные переживания, стоившие ей так много душевных сил, казались теперь ничтожными. Ведь она никогда не знала того, что делает жизнь более страшной, чем смерть, – уход от людей. Какая неразделённая любовь, какое горе может сравниться с опустошительным действием одиночества?
«И всё же мне нужно покинуть табор, но не уединяться в лесу, – думала Ляля. – Но я знаю, куда ехать. Туда Вайда не посмеет нос свой сунуть! А я ведь считала, что он отказался от своих помыслов. Думала, что он одумался, остепенился, а он…»
В шатёр вошла Серафима. Ляля вскрикнула и пыталась вскочить. В полумраке ей почудилось, что вошёл жаждущий её смерти Вайда.
– Не подходи, – простонала она жалобно.
Серафима успокаивала племянницу как могла.
– Всё, лошадь запрягла, – сказала она. – Сейчас свяжу в узел твои пожитки, и можно будет ехать.
– Торопись, тётя, – всхлипнула Ляля. – Я знаю, я чувствую, что он уже твёрдо решил убить меня и Раду! Сейчас… Он уже идёт к нам из степи!
Серафима отнеслась к словам племянницы очень серьёзно. Она знала способности Ляли предвидеть будущее. Когда бричка отъехала от табора на значительное расстояние, Серафима придержала лошадь и обернулась к притихшей племяннице.
– Наверное, ты хочешь, чтобы я отвезла тебя в Сакмарск? – спросила она, пристально глядя на озабоченное лицо Ляли.
– Да, отвези меня к Мариуле, – не удивившись, ответила она. – Я сейчас очень нужна этой женщине, как и она мне тоже…
* * *
Не застав Лялю в шатре, Вайда был взбешен, раздавлен и уничтожен. Молодая падшая ведьма снова ускользнула от него.
– Будь ты проклят, Нага! – потрясая кулаками, заревел он, шля проклятие не той, которая разбила его сердце и жизнь, а тому, которого цыган считал причиной своих несчастий.
Усевшись на ещё тёплую Лялину постель, Вайда переживал острейшее возбуждение. Он пытался унять его, отвлечась мысленно на что-то другое. Закрыв глаза, он принялся обдумывать, анализировать все свои предстоящие действия.
Вайда со злорадством почувствовал прилив энергии и обострение чувства, которое он называл звериным чутьём на опасность. Теперь ему предстояло вычислить, куда могла укатить Ляля, найти её и убить.
В голове Вайды постепенно зародилась мысль, подсказавшая план действий.
