Что, интересно знать, он станет делать в этот раз? Закатит пир из спагетти с овощами в реабилитационном центре? Или отправится на пикник с такими же, как он, паралитиками в принадлежащем центру автобусе?
Что и говорить, выбор невелик. Остин прикидывал в уме так и эдак, силясь представить себе, как еще он сможет разнообразить свою жизнь. Он был готов думать о чем угодно, о всякой ерунде, даже повторять в уме таблицу умножения – только бы поменьше размышлять о Молли. И о том, почему она от него уехала.
Приняв душ и выйдя из ванной в спальню, Остин занялся одеванием. Натянул белье, белую футболку, а вместо джинсов надел полосатые шорты. Потом он пару раз провел пятерней по голове, зачесывая волосы ото лба к затылку.
Взглянув на висевшее в спальне зеркало, он отметил про себя, что волосы у него основательно отросли. Когда, интересно знать, он в последний раз был в парикмахерской? Остин очень старался вспомнить, морщил лоб – да так и не вспомнил. Вот не брился он целую вечность – это точно. Ну и что из этого? Ведь он никуда не ходит и ни с кем не встречается.
Трудно было поверить, что заросший щетиной, неопрятный мужчина в зеркале когда-то носил элегантные костюмы, был чисто выбрит, аккуратно подстрижен и причесан волосок к волоску.
Отвернувшись от зеркала, Остин, чтобы не думать о грустном, стал вспоминать, какие вопросы задавала ему Эми, когда была маленькой. Между прочим, это были непростые вопросы. Эми никогда не спрашивала его, почему небо голубое, а вода мокрая. Нет, ее интересовали куда более серьезные вещи. Типа: с каким акцентом разговаривают живущие в Штатах австралийцы – с австралийским или американским? Будут ли жить жуки, если их спустить в унитаз? И где вообще они живут? Бывает такое, что рыбу мучает жажда? Почему выхлопной дым пахнет, как жареная креветка? Кто изобрел моральные устои?
Остин вздохнул. Все эти воспоминания – просто-напросто попытка оттянуть встречу с одиночеством. Но ведь весь день в спальне не просидишь…
Неожиданно он почувствовал аромат кофе.
Остин схватил свою трость и похромал в сторону кухни. Там он и обнаружил Молли, которая, стоя у стола, дожидалась, когда из тостера выскочит подрумяненный тост.
Оказывается, Молли не уехала. Пока, по крайней мере.
Она тоже успела принять душ, и ее волосы влажно блестели. На ней было легкое платье с короткими рукавами.
Остин задумчиво провел рукой по покрытому неопрятной щетиной подбородку.
«А ведь мы могли бы принять душ вместе…»
Эта странная мысль родилась неожиданно и, что называется, на пустом месте. Ведь раньше они с Молли никогда вместе не мылись. И теперь уж точно этого делать не станут.
– Оказывается, ты… все… еще… здесь, – сказал он.
Ее присутствие окончательно выбило его из колеи. Остин не был готов к этой встрече. Не знал, о чем говорить, что делать.
– Через несколько часов я уеду, – ответила Молли.
Остин заметил, что ее всегдашнее самообладание ей не изменило. Даже после вчерашнего Молли разговаривала с ним спокойно и ровно.
Из тостера выскочил тост. Она взяла его и положила на тарелку.
– Прежде чем уехать, мне надо кое-что сделать, – продолжала Молли. – В частности, позвонить в центр здоровья и договориться о приходящем социальном работнике. – Она сунула в тостер еще два кусочка хлеба и начала намазывать маслом те, что уже подрумянились. – Надо же кому-то ходить в магазин и готовить тебе еду.
Остину не хотелось попадать под опеку социального работника. Он терпеть не мог, когда в доме находились чужие люди. Теперь ему снова придется учиться жить одному. Молли не должна была сюда приезжать. Ни при каких условиях. Даже из-за его болезни.
Он тяжело оперся о трость и сказал:
– Помощь мне… не нужна.
– Услуги социального работника, пусть и от случая к случаю, тебе будут необходимы. Пока ты не привыкнешь к своему новому состоянию.
Подумать только, она заботится о том, как он перенесет одиночество! Лицемерка.
– Мне нужно заехать к Марку и забрать у него свою машину, – сказала между тем Молли, ставя перед Остином тарелку с тостами и чашку кофе. – Без кофеина, – предупредила она, как делала это каждое утро после своего возвращения.
Хотя упоминание о Марке было ему очень неприятно, Остин тем не менее сказал:
– Возьми… мою машину.
– Твою машину?
Он понимал, почему она так удивилась. Он никому и никогда не доверял свой автомобиль.
– У меня и в мыслях не было, что ты позволишь взять свой «Мерседес».
– О-он мне… больше… не нужен, – сказал Остин.
– Еще понадобится. В один прекрасный день…
Неужели она и вправду так думает? Остину и самому хотелось бы в это верить, но как-то не получалось. Не мог представить себя за рулем, как ни старался.
Он откусил маленький кусочек тоста и стал медленно его пережевывать. Потом проглотил, но тост отложил. Сказать по правде, он смотреть не мог на пищу и съел немного только для того, чтобы не обидеть Молли.
Она тоже взяла себе пару тостов, но ела стоя. Можно было подумать, она не хотела садиться за стол с ним рядом. Так, должно быть, оно и было, поскольку за кухонный стол Молли так и не присела, а поставила свою тарелку на сервировочный столик в дальнем углу комнаты.
То, как они в молчании пили кофе, находясь в противоположных концах кухни, наводило на мысль о смерти и похоронах. Когда кто-то из близких умирает, люди продолжают делать привычные вещи, но замыкаются в себе, поскольку размышляют о неизбежности конца, а мысли такого рода – вещь глубоко интимная.
Ни он, ни она свои тосты так и не доели. Но кофе допили весь до капли, а потом стали убирать со стола. Остин отнес в шкафчик джем и поставил в холодильник масло. Молли же, сметя крошки и сложив на тарелку остатки тостов, сказала, что их нужно отдать птицам. Потом она позвонила в центр здоровья.
Остин не хотел слушать разговоры о своем состоянии. В частности, о том, что он может делать, а что – нет. Поэтому он отправился бродить по квартире. Поправил на стене в гостиной картины, взбил подушки и снова положил их на диван. Все это время он слышал из кухни приглушенный голос говорившей по телефону Молли.
Когда Остину надоело придумывать для себя занятия и он стал бездумно смотреть в окно, в гостиную вошла Молли.
– Я обо всем договорилась, – сказала она. На плече у нее висела сумочка. Она была готова ехать к Марку. – Начиная с завтрашнего дня к тебе каждое утро будет заходить одна женщина из социальной службы.
«Как только ей удается хранить такое поразительное спокойствие? – задался вопросом Остин, стискивая в ладонях рукоять трости. – Особенно после вчерашнего? И зная о том, что она уезжает отсюда навсегда?»
