договоре указано, что автор согласен на любые правки. Ты же знаешь, что правки понятие широкое. Они по такому договору имеют право даже переписать рукопись по своему усмотрению.
– Но она всё равно будет принадлежать ей, Юр. Автор-то она.
– Как видишь, они придумали, как обойти этот момент, – пожал плечами Юра. – Я не юрист. Ты тоже. Ариадна тем более. Она просто хотела издаваться. А ей еще пообещали экранизацию. Она от счастья даже не видела, что подписывает. Видимо, была наивной. Иначе бы привела с собой юриста.
– Она просто верила моему отцу. Как же! Известный писатель. Мастер, открывший ее талант. А мой отец и Родя украли у нее книгу.
– Получается, что так. Ник, ты не виновата, ты ничего не знала.
– Боже мой! Не верю! Юр, не хочу верить! У папы есть тысяча недостатков, но воровство? А Родя? Как он мог мне в глаза после этого смотреть? Что же мне делать теперь? Получается, что я тоже в этом участвовала?
– Нет, Ника, нет! – горячо возразил Юра. – Ты же не знала ничего.
– Незнание не освобождает от ответственности. Я уничтожила эту девочку, Юра! Уничтожила вместе с папой и Родей. За что мне это всё? За что?
– Ника, милая моя, успокойся. Прошу тебя!
– Да как можно успокоиться? Меня нет, Юра. Меня нарисовали на картоне, как очаг в каморке папы Карло. У меня ничего своего нет.
– У тебя есть другие книги.
– Но успех начался с этой. И экранизировали именно ее. И «Зетфликс» тоже купил права на нее.
Я подошла к окну. За стеклом шумел вечный и никогда не спящий город. Оказывается, уже наступило утро. А я даже не заметила. Напротив отеля в кафе сидели люди. Они пили кофе, ели свежие горячие булочки. Настоящие люди. Каждый из них что-то делал в жизни. Хуже или лучше, не суть. Важно то, что они знают, кто они. А я нет. Я поднесла руку к лицу. Мне показалось, что она истончается. Словно я исчезаю. Как рисунок мелом на асфальте, на который вылили ведро воды.
– Мне нужно в больницу, к отцу, – я схватила сумку и бросилась к двери.
– Зачем? – Юра бросился за мной и перегородил выход. – Помнишь, что сказал врач? Его нельзя беспокоить. И вряд ли он в сознании. А даже если так, нельзя сейчас с ним обсуждать такие вещи.
– Просто хочу посмотреть на него. Побыть рядом. Почувствовать, что я есть. Потому что у меня такое чувство, что я исчезаю. Понимаешь, Юр?
– Ника, милая, это шок. Ты пережила ужасную ночь. И не менее ужасное утро. Но я здесь, с тобой.
– Юрочка, миленький, я не знаю, кто я. Понимаешь?
– Понимаю.
– Нет, не можешь понять. А знаешь, в чем ужас? Может, мне не случайно дана такая болезнь? Может, поэтому не различаю лица? Потому что у меня нет своего лица. Меня нет и никогда не было.
– Есть у тебя лицо. И очень красивое, – Юра нежно и осторожно приподнял мой подбородок. – Оно прекрасно! И я очень его люблю. Знаю каждую черточку. Каждую гримасу и тень от нее. Знаю, когда ты злишься, когда волнуешься, когда радуешься. И если нужно описать твое лицо, чтобы ты поняла, насколько оно удивительное, то я придумаю тысячу слов и две тысячи метафор. Ты есть, Ника. И всегда будешь, пока я смотрю на тебя. А я буду смотреть всегда. Хочешь поехать в больницу? Поедем. Только пообещай, что ничего не скажешь отцу.
– Хорошо, обещаю. Просто посмотреть на него хочу.
Я стояла за стеклом и смотрела на своего отца. На человека, которого всю жизнь считала мерилом порядочности. Папа всегда всё делал правильно. И меня с детства приучал. Он так носился со своей высокой моралью, что иногда даже раздражал.
– Ни одно великое произведение не пишется сразу набело, папа, – смеялась я. – Даже такой литературный шедевр господа бога как Клим Александрович Зимин. Всегда есть черновики. И если ты что-то сделаешь не так, считай это черновиком жизни.
– Нет, дщерь моя, – в хорошем настроении папа часто меня так называл, – я лично живой пример тому, что иногда бог пишет всё набело.
Я всегда гадала: он это серьезно или в шутку? Тон был шутливый, но зная папину пафосность, в этот момент в душу закрадывались опасения, что это всерьез. Неужели, папа, этот ужасный поступок ты считал правильным? Почему? Ты, действительно, думаешь, что тебе позволено больше, чем другим?
– О чем ты думаешь, Ник? – Юра положил руку мне на плечо.
– Если бы он сейчас пришел в себя, можно было бы осторожно задать пару вопросов.
– Он столько лет скрывал это всё. Думаешь, рассказал бы? – недоверчиво хмыкнул Юра.
– Знаешь, Юр, это какой-то дурной сон, в котором я живу последнее время. И папа сейчас во сне. Как его любимый Гамлет. Всем детям читали сказки перед сном. А мне папа читал монолог Гамлета.
Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ
Какие сны в том смертном сне приснятся
Когда покров земного чувства снят?
Я прижалась лбом к стеклу. О чем ты грезишь сейчас, папа? Меня разбудили, вырвали из сладостного сна. В нем я была известной писательницей, которая сама написала бестселлер. С меня сняли все покровы земных чувств. Слой за слоем. Как шелуху с луковицы. И теперь я голая и мертвая. Мой сон! В нем были сторож и Родя.
– Юра, давай поедем на кладбище и снова расспросим сторожа. Он что-то знает. Он не зря нас выгнал. Давай надавим на него.
– Думаешь, поможет?
– Думаю, да. Я просто не уйду оттуда, пока он не расскажет всё, что знает.
Юра
Родион никогда ему не нравился. Ника влюбилась в него. Но Юра всегда чуял в нем гнилое нутро. Он пару раз порывался сказать об этом Нике, но боялся, что это прозвучит подло. Как очернение соперника. Удачливого соперника, который победил. Удивился ли Юра тому, что узнал? Нисколько. Наоборот, сразу поверил в то, что Родион мог украсть рукопись. И в отличие от Ники не питал иллюзий насчет причин.
Ника думала, что Родион так для нее старается из-за любви. Юра так же ей сказал, чтобы успокоить. Но в глубине души знал: такие, как Родион, считают себя исключительными. Поэтому и окружение у них должно быть исключительное. Если жена писатель, то непременно топовый автор. В этом Родион был в точности похож на отца Ники. Поэтому они друг друга так хорошо понимали и так замечательно ладили. Они
