Это переживёт любого генсека.
— Спасибо, Валерий Иванович, — я вернулся к отчеству намеренно. Чтобы напомнить: дистанция есть, и я её уважаю. Даже за коньяком. Даже при свечах.
Стрельников заметил. Чуть улыбнулся, одними губами. Он оценил: Дорохов не ведётся на интимность. Дорохов играет свою партию.
— У меня к вам предложение, — Стрельников откинулся в кресле. — Неофициальное. Без приказа, без должности, без записи в трудовой книжке. Я хочу, чтобы вы стали моим советником. По сельскому хозяйству. Фактически — вы уже им являетесь: отчёты, хозрасчёт, модель для области. Но я хочу формализовать это. Не на бумаге — между нами. Доступ ко мне — напрямую, без Мельниченко, без приёмной, без «запишитесь на четверг». Телефон, которого нет в справочнике. Возможность обсуждать решения до того, как они приняты, а не после. Это много, Дорохов. Это — ближний круг.
Ближний круг первого секретаря обкома. В советской иерархии — это не просто «доступ». Это статус, который нельзя купить, нельзя заслужить ордена́ми и нельзя получить по приказу. Только по приглашению. И приглашение — от Стрельникова.
Я пил коньяк и думал. Быстро, как привык за пять лет, когда каждое решение — шахматная партия с десятком фигур. Стрельниковское предложение было щедрым и опасным одновременно, как устье реки, где вода глубока и течение сильно.
Щедрость: прямой доступ к первому лицу области. Информация раньше всех. Возможность влиять на решения, которые касаются не только «Рассвета», но и всего сельского хозяйства региона. Ресурсы, которые Мельниченко не мог обеспечить. Защита, которую Сухоруков не мог дать. Масштаб.
Опасность: «советник» Стрельникова — это «человек» Стрельникова. В советской системе быть чьим-то «человеком» означало полную лояльность. Не частичную, не ситуативную — полную. «Когда придёт время, я скажу, что нужно. И вы сделаете.» Это не просьба. Это условие. И «время» может прийти в любой момент, и «что нужно» может быть чем угодно: от голосования на пленуме до участия в комбинации, о которой лучше не знать.
И ещё одна опасность, которую Стрельников не знает, а я знаю: через три месяца Андропов умрёт. Стрельников, андроповский выдвиженец, окажется в уязвимой позиции. Не сломается (Стрельников — выживальщик), но ослабнет. И быть «человеком» ослабленного патрона — риск. Потому что враги патрона становятся твоими врагами, а друзья — перестают быть друзьями.
Корытин в Москве. Стрельников в Курске. Оба хотят одного: меня как инструмент. Корытин — для «круга реформаторов», для модели, для доклада. Стрельников — для области, для результата, для лояльности.
Два покровителя. Два вектора. Два центра притяжения, и я между ними — как планета между двумя звёздами. Пока обе светят — тепло. Когда одна погаснет — холодно. Когда обе — темнота.
— Валерий Иванович, — я поставил рюмку. — Скажу прямо. Предложение — серьёзное. И я его ценю. Но у меня вопрос.
— Задавайте.
— Что взамен?
Стрельников посмотрел на меня. Долго. Без улыбки, без хмурости — с тем выражением, которое я видел у него в кабинете девять месяцев назад, на первой встрече. Оценка. Взвешивание. «Годен или нет.»
— Лояльность, — сказал он. Одним словом. Без объяснений, без контекста, без уточнений. Как будто это слово содержало всё, и дополнительных слов не требовалось.
— Лояльность — в чём именно? Отчёты я и так даю. Результаты — и так показываю. Хозрасчёт — и так работает под вашим контролем.
— Лояльность — не в отчётах. Отчёты — работа. Лояльность — отношения. Когда придёт время, Дорохов, и оно придёт — потому что в нашей стране «время» приходит всегда, — я скажу, что нужно. И вы — сделаете. Не спрашивая «зачем». Не обсуждая «как». Просто — сделаете. Потому что доверяете мне. Как я доверяю вам.
Тишина. «Море, море» за стеной давно закончилось, ансамбль играл что-то медленное, неразборчивое. Свечи оплывали. Коньяк в графине убывал.
Я думал. Не о том, что ответить — ответ я знал. О том, как ответить. Потому что «да» означало войти в ближний круг со всеми привилегиями и рисками. А «нет» означало обидеть первого секретаря обкома, который только что показал уязвимость (больной Андропов, неясное будущее), и обиженный Стрельников — это не обиженный Сухоруков. Обиженный Стрельников уничтожает. Тихо, эффективно, безвозвратно.
Третий вариант: принять и сохранить свободу. Быть «советником», не становясь «человеком». Балансировать. Давать лояльность ровно в тех объёмах, которые не компрометируют. Получать доступ, не отдавая автономию.
Сложно? Сложно. Но за пять лет я научился вещам и посложнее. Хозрасчёт в условиях плановой экономики, магазин в условиях потребительской кооперации, переработка в условиях типового устава — всё это было невозможно. И всё это работало. Потому что между «да» и «нет» всегда есть зазор. И в этом зазоре живёт тот, кто умеет считать.
— Валерий Иванович, — я сказал. — Согласен. На ваших условиях. С одной оговоркой.
Стрельников поднял бровь. Микроскопически. Он не привык к оговоркам.
— Моя лояльность — вам лично. Не должности, не обкому, не системе. Вам. Потому что должности меняются, обком перетасовывается, система трансформируется. А люди остаются. Вы дали мне хозрасчёт. Вы дали мне эксперимент. Вы дали мне возможность. Моя лояльность — за это. Персонально.
Стрельников молчал. Три секунды. Пять. Потом — улыбнулся. Не одними губами, как обычно. По-настоящему. Первая настоящая улыбка Стрельникова за девять месяцев.
— Персонально, — повторил он. — Это мне подходит, Дорохов. Это мне подходит.
Он налил коньяк. Последний. Поднял рюмку.
— За персональное.
— За персональное.
Выпили. Стрельников откинулся. Лицо — расслабленное (настолько, насколько лицо Стрельникова вообще может расслабиться, то есть — процентов на пять от нормального человека).
— И последнее. Номер телефона, — он достал из кармана свитера карточку. Белую, без грифа, без должности. Только цифры. Шесть цифр курского номера. — Мой. Домашний. Звоните, когда нужно. Не злоупотребляйте.
Я взял карточку. Убрал во внутренний карман пиджака. Шесть цифр, которые стоили больше, чем три трактора МТЗ-80.
Обратная дорога. УАЗик, ночная трасса, ноябрь. Темнота, фары в стену мокрого снега, дворники скрипят.
Я ехал и перебирал в голове каждое слово ужина. Каждый жест. Каждую паузу. Стрельников показал мне себя — не настоящего (настоящего Стрельникова, подозреваю, не видел никто, включая его жену), но — ближе к настоящему, чем раньше. Свитер вместо костюма. Коньяк вместо чая. Имя вместо фамилии. Страх вместо уверенности.
Потому что Стрельников боялся. Не «Рассвета», не хозрасчёта, не моих московских связей. Он боялся того, что Андропов умрёт и оставит его одного. Без покровителя, без защиты,
