раз мне задают прямой вопрос. Не намёками, не наблюдениями — прямо. И я должен ответить прямо. Потому что прямой вопрос от человека, который тридцать пять лет в партии и который только что сказал «я не донесу», — это нечто такое, что нельзя отмахнуть.
Я думал. Секунд пять. Потом заговорил.
— Нина Степановна. Я не могу вам объяснить, как это случилось. Если я попробую, вы мне не поверите. И я сам в это не всегда верю. Но я скажу одно. Всё, что я делаю, — для «Рассвета». Для людей, которые здесь живут. Для Кузьмича, Антонины, Семёныча. Для Андрея. Для Клавдии, у которой сын в земле. Для Зои, у которой сын пока ещё пишет письма. Для Кати, для Мишки, для Валентины. Для вас, Нина Степановна. Для всех, кого я знаю здесь, в этой деревне. Ни для кого другого. Не для разведки. Не для иностранцев. Не для «того, кто далеко». Я здесь. Всё моё здесь. И всё, что я делаю, отсюда и для здесь. Вы мне верите?
Она смотрела на меня. Долго. Пять секунд. Десять. Не отводя глаз, не моргая. Я знал, что она сейчас делает: сопоставляет моё лицо, мой голос, мои глаза с тем, что видела пять лет. Проверяет — согласуется ли. Нинин способ принимать решения: наблюдать, записывать, сопоставлять. Годы в партии научили её, что слова дёшевы, а факты дороги. И сейчас она взвешивала факты.
Потом кивнула. Один раз, коротко.
— Верю, — сказала. — Я много лет в партии. И все эти года я верила партии. Не человеку — партии. Первый раз я верю не партии, а человеку. Вам, Павел Васильевич. И это страшно. И это правильно. И я не знаю, как с этим жить, но живу.
Она закрыла блокнот. Тот, в кожаном переплёте. Тот, в котором записывала пять лет странности Дорохова. Закрыла и убрала. Не в карман, не в сумку. В ящик моего стола. Не спрашивая.
— Храните, — сказала. — Не выбрасывайте. Он моя страховка и ваша. Если что-то случится — вы его достанете. Если ничего — он будет лежать здесь. Закрытый. Не открываемый. Не читаемый. Я его закрыла.
Я смотрел на ящик. На закрытый блокнот внутри. Пять лет нининых наблюдений — в моём столе. У меня. Не в обкоме. Не в КГБ. В ящике колхозного правления, под замком, который я даже не вешал, потому что в деревне замки — формальность. Нина отдала мне свой блокнот. Свою страховку. Свою пятилетнюю работу.
И ещё одно она отдала — недоверие. Пять лет она смотрела на меня с подозрением, которое маскировалось партийной дисциплиной. Пять лет записывала. Пять лет думала. И вот — отдала подозрение вместе с блокнотом. Оставила только то, что нужно ей для жизни: веру в человека, которому она верит вопреки партийной дисциплине, вопреки инструкциям, вопреки всему.
— Нина Степановна, — я сказал. — Вы понимаете, что делаете?
— Понимаю.
— И это вас не пугает?
— Пугает, Павел Васильевич. Пугает. Я верила. Я строила. Я защищала. Я писала протоколы. Я ставила подписи. И я видела: партия обманула. Не меня лично. Страну. Людей. Она обещала коммунизм к восьмидесятому году — где он? Она обещала продовольственное изобилие — где оно? Она обещала справедливость — её нет. Я живая, пока верю. А верить партии больше не могу. Слишком много обмана. Слишком много лжи. И вот вы. Пять лет я смотрела. Пять лет вы не обманули. Ни одного раза. Ни в большом, ни в малом. И я верю вам. Не партии. Вам.
Она встала. Поправила платок. Пошла к двери. Остановилась у двери. Повернулась.
— Павел Васильевич. Я не хочу знать, кто вы. Откуда. Как. Не хочу никогда. Потому что если я буду знать, я не смогу защищать. А защищать надо. И я буду. Но для этого мне нужно не знать. Так лучше. Для меня. Для вас. Для всех.
— Согласен, Нина Степановна.
— И ещё. Андропов. Он скоро.
Я замер.
— Что «скоро»?
— Уйдёт. Я вижу по радио, по газетам, по тому, что о нём не говорят. Он скоро. А после него кто?
Я смотрел на неё. Нина не спрашивала, знал ли я. Нина спрашивала — кто. Потому что поняла: если я знаю, значит, знаю. И если знаю, значит, скажу.
— Черненко, — сказал я тихо. — На год, не больше. Потом Горбачёв. И после Горбачёва — перемены. Большие. Страшные.
— Страшные — как именно?
— Нина Степановна, я не могу сказать всё. Но я скажу одно: страны, которая вас воспитала, через семь лет не будет. В том виде, в котором мы её знаем. Будет другая страна. Или не будет никакой. Я не знаю точно, как это получится. Но будет.
Нина стояла у двери. В сером платке, в пальто с каракулевым воротником, руки сложены под грудью. Смотрела на меня. И в её глазах я видел не шок, не отрицание, не испуг. Принятие. Горькое, взрослое, пятидесятисемилетнее принятие того, что жизнь, которую она строила, кончается. Не сегодня. Через семь лет. Но кончается.
— Спасибо, — сказала она. Тихо. — Спасибо, что сказали. Я подозревала. Давно. Но не понимала. Теперь понимаю.
— Нина Степановна, что вы будете делать?
— То же, что и раньше. Работать. Защищать «Рассвет». Вас. Деревню. Потому что если через семь лет страны не будет, а деревня будет, то деревню надо сохранить. Потому что люди останутся. Страна — бумага, флаг, гимн. Люди — настоящие. И если можно сохранить людей — надо.
Она открыла дверь. Повернула ключ. Щелчок. Вышла. Закрыла за собой.
Я остался в кабинете один. С закрытым блокнотом в ящике стола. С тишиной, в которой слышно было только, как снег шуршит по окну. С осознанием того, что пять лет моей скрытой жизни в этом теле закончились. Не разоблачением. Не крахом. Тихим пониманием женщины пятидесяти семи лет, которая решила: «я не знаю, как это возможно, но это так, и я с вами».
Нина знала. Не знала как, но знала что. И принимала. И защищала.
Андрей пришёл через два часа, как и договаривались. Я уже собрался: убрал ведомости, налил чай. Андрей сел, достал тетрадку, открыл на закладке.
— Палваслич, я разобрался с квадратными уравнениями. Но есть вопрос про дискриминант.
— Давай.
Мы сидели, считали, решали. Андрей — аккуратно, строчку за строчкой, каллиграфическим почерком. Я
