Вернул.
— Проходите. Доброго пути.
Прошёл. В метро было теплее, людно, привычно. Эскалатор вниз, «Комсомольская» кольцевая, переход на радиальную. Мозаика на потолке, люстры, советский ампир во всей красе. В 2024-м я приезжал в Москву на деловые встречи и ездил этим самым маршрутом, и эскалаторы были те же, и мозаики те же, и запах метро — тот же самый. Время в Москве стояло на месте, вокруг него менялся только человеческий поток.
Пока доехал до гостиницы (маленькая, министерская, Корытин забронировал), пока заселился, пока побрился и переоделся — уже стемнело. Декабрь, Москва, семнадцать часов — ночь. Я поел в гостиничном буфете (котлета с макаронами, компот из сухофруктов, пятьдесят копеек), выпил чай и поехал на улицу Горького.
Дом оказался сталинским, в верхней части Тверской, недалеко от площади Маяковского. Большой, с высокими потолками, с парадной, пахнущей мастикой и старой бумагой. Лифт — с решётчатой дверью, из тех, что нужно закрывать вручную, иначе не поедет. Шестой этаж. Квартира сорок два.
Дверь открыл сам Корытин. В домашнем свитере (не таком, как у Стрельникова — этот потоньше, лёгкий, почти кардиган), без галстука, с мягкой улыбкой, которая вечером, в домашней обстановке, смотрелась совсем иначе, чем его рабочая улыбка. Здесь он был не замминистра. Здесь он был гостем.
— Павел Васильевич, проходите. Вешалка слева, обувь можно не снимать, паркет выдержит. Все уже собрались.
Я снял пальто, переобулся (принёс домашние туфли в сумке — предусмотрительность, которой научился ещё в Советском Союзе двадцать первого века). Вошёл в большую комнату.
Квартира была профессорской. Такой, какую можно было увидеть только в сталинских домах и только у людей определённого круга. Потолок — четыре метра. Книжные полки — от пола до потолка, три стены подряд, и книги не декоративные, а читаные, с закладками, с потёртыми корешками. Паркет тёмный, штучный. Письменный стол в углу — массивный, с зелёным сукном, с настольной лампой под зелёным стеклом (та же лампа, что у Зинаиды Фёдоровны в конторке; в Советском Союзе существовала одна модель настольной лампы, и она была на столе у каждого, кто работал с бумагами). На стенах — не Ленин, не Маркс, не «моральный кодекс». Картина (Шишкин, репродукция, я узнал), гравюра («Медный всадник», кажется), чёрно-белая фотография (старик в очках, подпись — «Д. И. Левин, 1942»).
Восемь человек. Не считая Корытина. Я — девятый.
Хозяин — профессор Левин, сын того старика на фотографии. Лет шестидесяти, сухой, в вязаном жилете, с бородкой (не как у Воронцова — другая, интеллигентская, ниточкой по подбородку). Доктор экономических наук, ЦЭМИ. Академик, но титулы Корытин не перечислял: «Давид Самуилович», и всё.
Рядом — ещё один экономист из ЦЭМИ, моложе: лет сорока пяти, лысеющий, в джинсах (джинсы! в восемьдесят третьем! у учёного!), с быстрыми глазами и нервной улыбкой. Его представили как «Виктор Петрович».
Двое из Госплана: замначальника управления сельского хозяйства и старший референт. Костюмы, галстуки, вежливые лица, но без обкомовской бюрократической тяжести — другой слой, министерский, где привыкли работать с цифрами, а не с идеологией.
Журналист из «Нового мира». Высокий, в очках, с седой бородой, похожий на Хемингуэя (я подумал это и тут же себе запретил: у Хемингуэя была другая борода). «Нового мира», не «Известий» — разница огромная, «Новый мир» — это литературный журнал, где печатались Солженицын (до ссылки), Твардовский, где знали цену каждому слову и где идеология заходила с чёрного хода, через художественные тексты.
И — директор совхоза из Ставрополья. Высокий, загорелый (южный загар, декабрьский, несмываемый), лет пятидесяти, в костюме простого покроя, но добротном. Руки — большие, рабочие, с мозолями. Лицо — открытое, улыбчивое. Представился: Николай Трофимович Кравченко, совхоз «Путь Ильича», Минераловодский район. Один из немногих в Ставрополье, кто работает не по плану, а по результату. Один из тех, о ком Ставропольский крайком докладывает в Москву как об «успешном опыте». Один из людей Горбачёва (Горбачёв — первый секретарь Ставропольского крайкома, пятьдесят два года, и в 2024-м я знал о нём всё, а в 1983-м — только то, что имя начало мелькать в газетах как «один из молодых секретарей»).
Последний — невысокий, седой, тихий, со странно пронзительным взглядом. Его представили как «Михаил Сергеевич» (не Горбачёв, я проверил — этому было за шестьдесят, и он был, как выяснилось потом, консультантом ЦК по вопросам науки и техники). Слушал больше, чем говорил.
Девять человек в большой профессорской гостиной, за длинным столом, накрытым — не по-советски, не стол-ломящийся, а скромно: сыр, колбаса, хлеб, пироги (пекли, видимо, сами — может быть, жена профессора Левина, которая промелькнула в кухне и больше не выходила), чай, кофе, бутылка грузинского вина.
Корытин представил меня:
— Товарищи, это Павел Васильевич Дорохов. Председатель колхоза «Рассвет», Курская область. Тот самый, о котором я вам рассказывал на прошлой встрече. Я приехал к нему лично, в августе. Видел работу. Цифры настоящие. Модель — работающая. Я пригласил его, чтобы вы могли послушать практика. Не учёного — практика. Павел Васильевич, прошу.
Все посмотрели на меня. Восемь пар глаз. Оценивающих, но не враждебных. В бизнесе это называется «warm audience» — тёплая аудитория. Люди, которые готовы слушать, но ждут, что ты их удивишь. А не удивишь — отвернутся. Вежливо, интеллигентно, но отвернутся. В Москве у каждого из них — свой круг, свои задачи, свои собеседники. Я — один из многих, кого они услышат за этот декабрь. И чтобы запомниться, нужно было говорить о том, чего они не слышали. И так, как они не слышали.
Я говорил двадцать минут. Ровно двадцать, как условились. Без вступления. Без «товарищи». Без «в свете решений». Сразу — к делу.
— В колхозе «Рассвет» с мая восемьдесят третьего года работает хозрасчётный эксперимент. Три бригады — три центра затрат. Ферма — центр затрат. Переработка — два центра затрат. Магазин в райцентре — центр прибыли. Каждое подразделение ведёт учёт расходов и доходов. Оплата труда привязана к результату бригады. Бонус — за экономию и повышение эффективности.
Достал блокнот. Положил на стол. Открыл на нужной странице.
— Итоги за первые семь месяцев. Себестоимость зерна — снижение на двенадцать процентов. Расход горючего — минус пятнадцать процентов в среднем по хозяйству. Расход удобрений — минус восемь процентов без потери урожайности. Средняя урожайность зерновых — тридцать один центнер с гектара против двадцати восьми и шести в прошлом году. Рост маржи по переработке — двадцать два процента. Выручка от магазина за первый месяц — три тысячи шестьсот рублей, чистая
