К вечеру они добрались до первых отрогов горной цепи, отделявшей долину Салуина от долины великой бирманской реки, а на следующий день вступили в густой тропический лес.
Хотя лошади совсем выбились из сил, путешественники делали только короткие остановки, уверенные, что к заходу солнца доберутся до места, расположенного милях в пятидесяти от Иравади.
Четвертого сентября погода прояснилась благодаря ветру, дувшему с отдаленных горных цепей Тибета. Капитан, видя, что их лошади падают от усталости, задержал отъезд до полудня.
Пятого числа великая бирманская река не была еще видна. Огромные равнины, совершенно пустынные, большей частью залитые водой, тянулись без конца. Изредка встречались холмы и лесочки. Хижины не было ни одной, насколько мог охватить взгляд.
Уже сумерки спускались на землю, и капитан хотел дать знак остановиться, когда Мин Си, внимательно прислушавшись, уловил в отдалении глухой рев.
— Стой! — воскликнул он. — Там река.
— Иравади?! — в один голос спросили капитан и поляк.
— Без сомнения.
— Но я не вижу никакой реки, — сказал американец, приподнимаясь на стременах, — а между тем я выше тебя ростом.
— Я не вижу ее, но слышу. Помолчите немного!
Он слез с лошади, припал ухом к земле и прислушался, сдерживая дыхание. Земля отчетливо передавала долгий ропот, подобный шуму воды, которая, протекая, ударяется о берега.
— Река! Река! — крикнул он, взбираясь опять на лошадь.
Лошади, бесчеловечно подгоняемые путешественниками, помчались в карьер, пробегая мокрые равнины, густые леса и бамбуковые плантации. Кое-где стали показываться в отдалении хижинки и даже целые деревушки, полускрытые в зелени лесов.
К девяти часам, с последним отблеском солнца, путешественники добрались до берегов великой бирманской реки, которая тянулась, как серебряная лента, среди зеленеющих плантаций.
X. Рахам
Иравади, эравади, иравати, или, как ее называют туземцы, А-рах-вах-ти — одна из самых больших рек Индокитайского полуострова. Где берет начало великая река, дающая жизнь целой области, — точно неизвестно, и на этот счет существует несколько противоречивых предположений. Одни указывают ее истоки на горе Дам-тсук-Кабад, в северном Тибете, на широте 3010' и долготе 79°35'; другие — в самом сердце великой Гималайской горной цепи, а именно, на склонах Давалагири; и наконец, новейшие географы определяют начало реки в стране Канти на широте 28°, между Ассамом и китайской границей. Кто прав и где действительно начало реки, ответит только тот, кто рискнет проникнуть в глубь этой дикой страны до самых истоков Иравади, как это уже сделано неутомимыми исследователями, прославившими свои имена открытием истоков Нила и Нигера.
Из северной дикой страны Иравади медленно течет на юг извилистой лентой, пролагая себе путь через горы, долины и леса, и, пробежав более тысячи девятисот километров, вливается наконец в море, в залив Мартабан, четырьмя большими устьями и целой массой каналов и канальчиков, образуя таким образом обширнейшую дельту. На своем пути река принимает много притоков, из которых наиболее значительны Мали, Танайн, Даинцзян, Шуэли, Пху, Маджи, Чиндуин, Чо, Моун и Йин. По берегам ее стоят такие города, как Рингхун, Мьичина, Наба, Kara, Кунчоун, Табейгин, Сагайн, бывший одно время резиденцией короля, а теперь насчитывающий не более двадцати тысяч жителей, Амарапура — Город Бессмертных, многолюдный, хорошо укрепленный город с великолепным дворцом, теперешняя императорская резиденция, центр торговли, славящийся богатством и великолепием своих храмов, Ава, Магуа, с верфью для постройки судов, затем Пром и, наконец, всего в тридцати двух километрах от моря, цветущий Рангун с населением свыше сорока тысяч.
Значение Иравади для Бирмы так же велико, как Ганга для Бенгалии и Нила для Египта. Разливаясь ежегодно в течение трех месяцев — июня, июля и августа, она затопляет все окрестные низины, нанося на них плодоносный ил, и служит таким образом, помимо дешевого удобного внутреннего пути, еще источником благосостояния живущего в ее долине населения, сторицей вознаграждая жителей за убытки, причиняемые ежегодными разливами.
Наши путешественники, добравшись наконец до берегов реки, соскочили с лошадей и стали осматриваться, ища баркас или хотя бы лодочку для переправы на противоположный берег, так как река в этом месте была слишком широка для переправы вплавь.
— Черт возьми! — злился Корсан. — Даже и баркаса нет! Вот так река! На наших американских реках лодки и баркасы насчитываются тысячами.
— А на Иравади — миллионами, — возразил капитан.
— Где же они?
— Дальше по течению. Мы здесь гораздо севернее бирманских городов.
— Что же нам теперь делать?
— Пойдемте-ка вон в ту деревню, — ответил за капитана маленький китаец.
— В какую? Где? — спросил обрадовавшийся американец.
— Да неужели вы не видите? Вон там, на берегу, около леса, целая куча домиков — это и есть деревня. А так как она расположена на берегу реки, то в ней должны быть лодки.
— Что ты за умница, крошка канонир. Вперед, господа!
Таща за собой на поводу лошадей, они пошли по указанному Мин Си направлению и спустя полчаса достигли деревушки, состоявшей из жалких хижин, образовавших всего одну улицу.
Американец принялся осматривать один за другим домики с целью найти кого-либо из жителей и добыть у него лодку; но кругом царила мертвая тишина и не виднелось даже света в окнах. Только из полуотворенной двери одной из хижин слышался громкий храп ее обитателя.
— Хозяева всех этих хижин спят, как сурки, — пробормотал немного разочарованный янки. — Джорджио, как вы думаете: не разбудить ли их?
— Пусть себе спят на здоровье, — отвечал капитан.
— А лодка?
— Я вижу там около полудюжины лодок разных размеров. Мы возьмем любую и поплывем дальше.
— Не заплатив за нее?
— Лошади наши устали до изнеможения — вот мы и оставим их в обмен за лодку. Надеюсь, что хозяева лодки только выиграют от такой замены.
— Прекрасно. Я ничего не имею против этого и готов хоть сейчас пуститься в дальнейший путь.
Оригинальные покупатели лодки привязали лошадей к дереву, а сами потихоньку направились к берегу, возле которого покачивались на волнах штук десять или двенадцать длинных лодок с приподнятыми носом и кормой вместимостью от трех до четырех тонн. Отвязав одну из лодок, путешественники уложили в нее оружие и амуницию, а затем прыгнули сами, придерживая весла.
— В путь, господа! — весело скомандовал американец. Поляк одним могучим взмахом весла бросил лодку на середину
