грудак.
Фам фаталити * - роковая женщина.
= 25 =
Пристроив Aston Martin в свободный парковочный карман, чтобы впоследствии беспрепятственно выехать, а ещё не отбить себе пальцы, корячась и доставая прогулочную коляску дочурки из багажного отсека.
Чудеса, да и только.
Любая нагрузка на пресс после побоев Проскурина напоминает, что отёчность не спала. Гематомы сходят из буро-синих высветляются в желто -зелёные едва заметные пятна, но ноет постоянно, как при растяжении или разрыве связок. Терпеть реально, а насиловать поднятием тяжестей чуть хуже.
Когда мы трахались с Севером, вообще не помню отголосков травмы. Он заменил собой все мои чувства. Затмил мои ощущения. После него осталось немало символов. Багряных и рассыпчатых кровоподтёков внутри бёдер, на ягодицах, талии. Слепок зубов на плече. Налито — красные отметины свирепых поцелуев выстилают дорожку вдоль шеи к искусанной груди. До сих пор саднит от его несдержанной страсти. Тело его помнит и не хочет отпускать воспоминания. Тело их хранит на себе. И я не мажу кремом, нарочно обходя, чтобы подольше задержалось на коже его присутствие. Фанатично трогаю скрытые под платьем места его касаний, пересадив Виту в коляску.
Оглядываюсь в безумном желании разглядеть, притаившуюся где-нибудь тень. Его нет. Испытанное разочарование проходится острее ножа. Плавает под кожей, рассекая глубинные слои мягких тканей. Я опускаю глаза с глупой и удручённой улыбкой, неизменно закреплённой на моих губах. Я глупая. Я идиотка. Нацепила это белое летящее платье с открытой спиной, затем…если …вдруг…
Тимур за мной наблюдает, он увидит на моем плече самое нелепое признание в верности. Север был последним, с кем я спала, кого любила. Стал первым, к кому шагами мерила путь от ненависти до любви и обратно. Я к нему от любви, чтобы потом до пепла. Чтобы он навечно остался пеплом на моих губах. Жар плоти повышается. Мне очень душно. Воздух раскалён, и я сама в стадии испарения.
Семейный ресторан на Чистых прудах, должен как-то освежать тишиной, открытым пространством, близким расположением к воде. Но захожу под шатёр, и земля под ногами качается.
Мы с Наташей слишком долго не виделись. Созванивались, переписывались, пока я топталась по зыбким пескам, она доучивалась и работала несколько последних лет в Мюнхене. О себе того же я сказать не могу. Моей миссией невольно стало удачно выйти замуж. У неё и у меня за плечами хороший институт, но жизнь обошлась с нами по-разному.
— Карина! Вау! — заливистым восклицанием моя Наташулька подскакивает со стула, едва не роняя стол, но опрокинув пустой стакан.
Я раскрываю для неё свои объятия, углом зрения подмечая высокого брюнета с хаотичной кудрявой стрижкой. Уголки рта вздёрнуты в спокойной ухмылке. В Наташе концентрируется ураган страстей. Зная подругу с самого детства, убеждена, что она взбаламутила своему бойфренду мозг трескотнёй. Я ужасно соскучилась за время разлуки.
Наташа счастливая. В её глазах, как в зеркале отражаются чужеродные для меня чувства. Я притворяюсь таковой. По привычке прячу осколки себя и своих битых, смешанных с грязью ценностей, за которые борюсь со смешным упрямством.
— А ты не просто Вау. Вызывающая взрывной интерес, но на немку непохожа, — отстранив Наташу всё ещё не верю в её возвращение.
— Как ты? — прямой вопрос в лоб, взращивает растерянность.
Как я в двух словах не выразишь и лучше оставить за кадром, чтобы не вовлекать в голодные игры непричастных. Отмалчиваюсь, но Наташа, итак, понимает, что ничего радужного не светится в моих потухших глазах.
Красивая, обречённая дрянь.
— Заочно мы знаем друг о друге, но…Тео, — на ломаном русском и коверкая сильным акцентом язык, парень оставшийся не у дел, протягивает ладонь для знакомства.
Не мне.
Присаживается перед Витой, налаживая доверительный контакт с заскучавшей девочкой. Чему она рада, выдав обворожительному дяде громкую трель неразборчивых звуков.
Официант приносит меню, примостив к нашему столу высокий детский стульчик. Слушаю с интересом и вразброс, как Наташулька подцепила коренного немца, облив его кофе, а потом пригласила в клуб в качестве извинений. Сейчас они настроены съехаться, и она собралась продавать московскую квартиру, чтобы прописаться в Мюнхене навсегда.
Выкладываю на столик телефон экраном вниз. Смутное предчувствие обуревает, как будто жду важного звонка. Это и не отпускает полноценно включиться в беседу.
Он не должен влиять, но влияет. Я выгляжу загнанной в угол, проверяя нет ли сообщений. Приходится себе лгать,
