Читаем без скачивания Седьмая жертва - Александра Маринина

Чайник закипел. Настя сделала кофе и бутерброд с сыром и села за стол.

Что интересного сказала мадам Казарян-Островерхова? Пожалуй, практически ничего. Никто из бывших общих знакомых Валентина не разыскивал ни накануне убийства, ни за неделю, ни за месяц до того. Вообще за последний год его никто не искал, а даже если бы и искал, бывшая жена ничего вразумительного сказать не смогла бы, она и сама не знала, где Валентин. И, честно говоря, не очень-то и хотела знать. Насте показалось, что Островерхова испытывает чувство вины перед мужем за то, что бросила его в трудную минуту, и потому инстинктивно хочет сделать вид, что никакого Казаряна в ее жизни как будто бы и не было. Она не хочет о нем вспоминать и не интересуется его нынешней жизнью.

– Почему он так легко сдался? – спросил Островерхову Сергей Зарубин. – Ну хорошо, с бизнесом не получилось, но это случается сплошь и рядом, и люди обычно обращаются к друзьям, родственникам, бывшим коллегам, просят помочь найти другую работу или посодействовать в бизнесе. А ваш муж, если верить вам, ничего такого не сделал. У него что, друзей не было?

– Друзей? – Островерхова чуть приподняла красиво очерченные брови. – Друзей было навалом. Только гордости у Валентина еще больше. Армянская кровь, знаете ли. Стыдно быть неудачником. Стыдно всем объявить, что начинаешь новую жизнь, а оказываешься в полном дерьме. Унижение паче гордости – вот как это называется. А у меня сын на руках, ему наплевать на папину гордость, ему кушать надо, понимаете?

– Валентин легко заводил знакомства?

– Уж конечно, – Островерхова чуть заметно усмехнулась, – потрепаться любил, только дай волю. Контактный, душа компании.

Она помолчала какое-то время и вдруг спросила:

– Вы не знаете, кто будет его хоронить?

Настя удивилась и ответила вопросом на вопрос:

– А разве не вы?

– Что вы, – испугалась бывшая жена Казаряна, – у меня лишних денег нет, мне муж только на карманные расходы дает и на продукты. Остальными деньгами сам распоряжается.

– Так попросите у него. Человек ведь умер, – укоризненно сказала Настя. – И не чужой, не посторонний. Ваш бывший муж, отец вашего сына.

– Он не даст. Вы что, шутите? Он меня до сих пор к Валентину ревнует, ему все кажется, что я только из-за денег за него замуж вышла, чтобы сына поднять, а на самом деле Валю люблю. Нет, на Валины похороны он ни копейки не даст. Кто он ему? Они даже незнакомы.

– Но это не правильно, – продолжала настаивать Настя, – у вас общий сын, он должен иметь возможность проститься с отцом. А как это будет возможно, если вы не возьмете на себя организацию похорон? Если вы этого не сделаете, телом будет заниматься государство, и вы даже не узнаете, где и когда его похоронят, и похоронят ли вообще.

– У моего сына есть отец, – надменно произнесла Островерхова, – и мальчик носит его фамилию. Я вас убедительно прошу не вмешиваться в нашу жизнь, она вас не касается. Ваше дело – раскрывать преступление и искать убийцу. А травмировать моего ребенка я вам не позволю.

Осадок от этой встречи у Насти на душе остался скверный, у Сережи Зарубина, кажется, тоже.

– Надо же, убийца как будто точно знал, какая у Казаряна жена, – вздыхал он по дороге к метро. – Деньги на похороны оставил.

– Наверное, Казарян сам ему сказал, – предположила Настя, – они же два дня подряд общались, наверное, много о чем поговорили. И о том, что вся близкая родня у Валентина погибла в Спитаке во время землетрясения. И все равно я не понимаю, зачем он это делает.

– Что делает? – не понял Зарубин.

– Деньги оставляет. Лишние они у него, что ли?

– Может, он филантроп, благотворительностью занимается.

– Ну да, такой филантроп, что прямо людей готов убивать, только бы деньги для них оставить. Нет, Сережа, у него что-то другое на уме. Понять бы его, тогда легче было бы.

Понять бы его… Вариантов на самом деле только два. Либо он оставляет деньги, потому что это для него важно, это выражает какую-то идею, либо никакой идеи нет, просто он хочет окончательно запутать следствие и заморочить всем голову. То же самое с рыбками. Зачем они? Чтобы выразить ту мысль, о которой говорила Ирочка, или чтобы усложнить мозаику? Если бы можно было придумать идею, которая связывала бы керамическую рыбку с пластмассовым пупсиком и деньги на похороны!

Рыбки одинаковые, а пупсики разные. О чем это говорит? Если Шутник заранее приготовился к задуманным преступлениям и купил сразу несколько одинаковых рыбок, то он и пупсиков купил бы сразу, и, вероятнее всего, они, как и рыбки, были бы одной модели. Однако все не так. Выглядит, словно рыбки у него уже были, а пупсиков он покупал в разных местах. Почему не в одном и сразу? Видимо, боялся, что мужчина, покупающий с десяток одинаковых куколок, может если не вызвать подозрения, то просто запомниться продавщицам. А Шутник продавщиц боится, это точно, случай со Старостенко это наглядно показал. Эксперты утверждают, что рыбки сделаны в Мексике, но были ли они в продаже в России – установить практически невозможно. Запросы во все организации, ведающие импортом, сделаны, но ответы придут еще неизвестно когда, и при этом нет полной уверенности, что ответы эти будут исчерпывающими. В таможенных документах указано «Сувениры», а какие конкретно? Даже если где-нибудь будет написано «Сувенир «Рыбка керамическая», то совершенно не факт, что это именно такие рыбки. Не говоря уж о том, что кто-то мог просто привезти целую упаковку рыбок в собственном чемодане и нигде ее не декларировал, потому что ввозил не для продажи, а для подарков. Кстати, этот кто-то мог быть и Шутником.

А что, это мысль! Шутник бывал в Мексике – это уже кое-что. Хоть и плохонький, а признак.

Из комнаты послышалось треньканье телефона. Настя вскочила, забыв о темноте, и тут же у входа в комнату натолкнулась на стройматериальный Эверест. От растерянности она никак не могла вспомнить, как что лежит, телефон звонил, и она боялась, что это что-то срочное и важное, а она не успеет снять трубку. Сделав два осторожных движения, она протиснулась между рулонами обоев и банками с краской, и в тот момент, когда ей показалось, что самое трудное уже позади, споткнулась о сложенные на полу плинтусы и рухнула вниз. Сверху на нее посыпались обои и что-то порошкообразное, кажется, лопнул бумажный мешок с цементом. А телефон все не умолкал. Настя с трудом поднялась, чувствуя острую боль в левом колене и правой кисти. Господи, да где же этот идиотский телефон? Звенит где-то рядом, но ведь не видно же ничего! Она присела на корточки и стала шарить руками по полу в попытках найти длинный телефонный шнур. Вот он, кажется. Настя потянула шнур на себя, подтаскивая аппарат поближе.

– Але, – почти простонала она, потому что, забывшись, схватила трубку правой рукой и чуть не взвизгнула от боли.

– Ася? – услышала она встревоженный голос мужа. – Что случилось?

– Упала, – жалобно прохныкала она.

– Как упала? Почему?

– В темноте. Электричества нет во всем доме, я из кухни к телефону побежала и врезалась в нашу ремонтную кучу. Ой, Леш, больно как…

– Все ясно с тобой, – вздохнул Чистяков. – Мне приехать?

– Ну что ты, солнышко, не надо. Поздно уже. Слушай, у нас, по-моему, где-то фонарь был. Ты, помнится, его в гараж забирал. А обратно не принес случайно?

– Нет, он в гараже, я его там сегодня видел. Но ты точно справишься одна?

А то ведь я приеду, я такой, ты же знаешь.

– А ты мне не угрожай. – Она через силу улыбнулась. – Очень я тебя боюсь.

– Я не угрожаю, а предлагаю помощь. А ты, дурочка, отказываешься.

– Это потому, что я гордая. А ты пытаешься меня унизить своей помощью, как будто я совсем беспомощная и глупая, – пошутила Настя.

– Это называется не гордость, а гордыня, дуреха ты, – рассмеялся Алексей.

– А гордыня, как известно, большой грех. Смертный, между прочим. Где ты этих глупостей набралась?

– Да так, свидетельницу по делу сегодня опрашивала, она своего мужа обвиняла в том, что он помощи ни у кого не просил, потому что гордый.

– Ну-ну. В последний раз спрашиваю: мне приехать?

– Честное слово, не надо, Лешик. Я уже спать ложусь. А утром светло будет.

– Ладно, оставим на твоей совести. А что случилось со светом?

– Не знаю, авария, наверное.

– Что значит – наверное? – возмутился муж. – Ты что, не выяснила?

– Не-а. А зачем?

– Как то есть – зачем? Чтобы знать, что случилось и когда будет свет.

– А какая разница? Оттого, что я это узнаю, свет ведь быстрее не дадут.

Верно?

– Верно, но будет хоть какая-то определенность. Может быть, авария настолько серьезная, что света не будет и завтра, – и послезавтра. Тогда надо принимать меры, договариваться с людьми, у которых ты будешь ночевать, и так далее. И по крайней мере, ты будешь точно знать, сколько времени не сможешь пользоваться компьютером. Ася, нельзя же так! Ты как ребенок, ей-богу!