отвал метрах в ста от себя. В ковш его можно было бы поместить целиком грузовой автомобиль или несколько легковых. Шагающие экскаваторы опираются корпусом на стальную круглую плиту и передвигаются на двух «башмаках», перенося тяжесть всего сооружения на «лапах», подобно тому, как ходит человек на костылях.
— Я видел, они красивы, ваши драгляйны. Верность, идеальность конструкции всегда порождают и ее внешнюю красоту. Конструктор убирает все торчащее, выпирающее, делая сооружение по-своему грациозным, хотя это слово вряд ли применимо к таким богатырям, как шагающие. Со стороны ваш драгляйн напоминает фрегат.
— С его вантами, парусностью остова — пожалуй, да. Однако меня радует другое. В новом варианте шагающего нам удалось увеличить ковш вдвое, а общую тяжесть машины только на одну седьмую.
— Поразительно. Что за остроумное решение вы нашли?
— Это долгий разговор. Нашли, и кончено.
— Как относятся к вашим машинам за рубежом?
— Покупают, и все. Не жалуются. Наши экскаваторы — во всех странах СЭВ, в Афганистане, Греции, Турции, были на сооружении Асуанской плотины, в Индии. Контрасты климата создают свои сложности. Где-то тропический зной, где-то высокая, абсолютная влажность, где-то жрут резину какие-то жуки, а все это надо учитывать. Такая работа.
Мы с Борисом Ивановичем не обмолвились о ликвидации противоположности между трудом физическим и умственным, но вот, перелистывая свои записи, я думаю, что так или иначе, прямо или косвенно мы говорили именно об этом. Машинисты-рабочие, конструкторы — в одном лице! Это и есть та самая ликвидация, что предсказывали Маркс и Ленин. И процесс этот развивается у нас стремительно.
Я был как-то в квартире Сатовского, расположенной в доме городка Уралмаша. Жена его и дети, уже взрослые, угощали меня пышными пирогами с капустой, грибами, сельдью. Пироги были такие мягкие, пухлые, что трудно было разрезать их, они сжимались, как тонкие эластичные пружины. Убранство квартиры — удобное, без роскоши. Прихожая полна автобаллонов, автоинструментов, бидонов из-под бензина...
— Счастливых творческих ясновидений, — сказал я при прощанье.
— Спасибо, — улыбнулся Борис Иванович, придвинув к себе бумаги с таинственными для меня формулами, схемами и чертежами.
1976
РОДОСЛОВНАЯ ДОБЛЕСТИ
Худое, нервное, чуть сумрачное лицо. Впалые щеки, резко очерченный подбородок, что особенно заметно благодаря тому, что генерал несет голову высоко, будто держит равнение в строю. Он худощав и строен, как юноша. Тонкая талия туго стянута армейским ремнем. Рукава гимнастерки заправлены в карманы брюк...
Дом генерала обставлен со спартанской, даже аскетической простотой. Кресла, сколоченные, видно, обыкновенным плотником, покрыты жестким, зеленовато-бурым материалом. Вы вдруг ловите себя на том, что он очень знаком вам, этот шершавый, болотного колера материал. Ну да, конечно же — немецкие армейские плащ-палатки!
В рабочей комнате — стол такой же плотничьей работы. Набитая книгами полка в углу. Еще и еще книги, уложенные прямо на полу, — Клаузевиц, Твардовский, Чехов, Гудериан, Уайльд, Черчилль, труды полководцев, наших и зарубежных. В другом углу — офицерская сабля, артиллерийские приборы, патроны и снаряды мелкого калибра, главным образом противотанковые, толстое, как броня, исхлестанное пулями стекло от немецкой штабной машины. Это, кажется, единственное убранство в квартире Василия Степановича Петрова, генерала-артиллериста, дважды Героя Советского Союза.
Генерал не любит говорить и никогда не говорит о своей тяжелой беде. И всем молчаливо внушает помалкивать об этом. Всем своим поведением и на службе, и дома он как бы начисто отстраняет самый факт тяжелого ранения, лишившего его обеих рук.
Беда настигла его осенью 1943 года в бою за первый наш плацдарм на западном берегу Днепра. Из госпиталя В. С. Петров вернулся на фронт, снова возглавил артиллерийский полк и на земле врага, в фашистской Германии, действовал с таким неукротимым напором, с такой дерзкой и умной отвагой, с таким пренебрежением к смерти, что ошеломленные гитлеровцы никогда бы не поверили: их бил, их гнал, отражая неистовые контратаки, опережая внезапным маневром, окрыляя своих солдат доблестью и личным примером, человек, который не мог взять в руку даже пистолет, потому что у него уже не было рук.
Но у него — ум и сердце солдата, он оставался в строю.
Может быть, самая трудная и важная победа его — это победа над самим собой.
Трудно и больно рассказывать о том, что он пережил в госпитале, когда, с суровой, беспощадной ясностью отдал себе отчет в том, что произошло, какой страшный удар нанесла ему фронтовая судьба.
Он был тогда в расцвете сил: ему пошел только двадцать первый год! Разумом, сердцем, волей он принадлежал жизни, как немногие из нас, — такой внутренний жар бушевал в нем, такая жажда действия, подвига обуревала его. Так много успел он совершить на фронте до этого рокового ранения, — первая Золотая Звезда Героя дана ему за доблесть в днепровском сражении и во многих, многих боях до Днепра. Но этот проклятый немецкий металл непоправимо и зло искалечил его, — человек ли он теперь? Что он может? На что способен? Какую пользу может принести армии?
Там, в госпитале, он был холодно уверен, что жизнь кончена. Кончена жизнь. И, отрезая пути к жизни, он обдуманно сделал так, чтобы родные, когда-то уже получившие, по ошибке, похоронную с фронта, не мучились второй раз, не знали, что он уцелел, не оплакивали его снова, раз уж все равно пришла ему пора кончать расчеты с жизнью.
Так он думал долгими ночами в госпитале.
Генерал сидит в кресле напротив меня, прямой, собранный, необычайно отчетливый в каждом движении и очень еще молодой. Ему сорок лет. Ему было девятнадцать лет, когда, окончив военное училище, за восемь дней до начала войны он прибыл в артдивизион одного из украинских районов близ западной границы.
Девятнадцать лет! Жизнь по-настоящему еще не началась... Что он мог вспомнить тогда? Детские годы, любимые книги? Андрея Болконского, перехватившего знамя из рук убитого офицера и увлекшего за собой батальон, чтобы спасти атакованную французами батарею и самого Кутузова?.. Комдива Чапаева?.. Рано сложившееся убеждение, что он, Вася Петров, будет военным, только военным, будет офицером Советской Армии? Первую попытку определиться в военное училище и безжалостный отказ: ему только шестнадцать лет! Он терпеливо ждал и, когда пришел срок, стал курсантом Сумского артиллерийского училища имени Фрунзе.
Мечта стать офицером была порождена не только юношеским романтическим порывом. Она сложилась
