Девчонка хихикнула и тоже ощерилась в улыбке. Большая часть коренных зубов у нее уже выпала, не успев вырасти.
Отец был высокий и поджарый, с бегающими голодными глазами.
— О нет, — торопливо проговорил он. — Это означало бы эксплуатировать вас так же, как и ее.
Его жена тоже улыбнулась Голове-на-Молнии. У нее были длинные тусклые волосы неопределенного цвета, разделенные на прямой пробор и обрамлявшие круглое лицо. На шее у нее висел медальон в виде медного полушария Земли с проволочными буквами «Люби Свою Мать». Этот медальон, а также ее дородность убедили Голову-на-Молнии в том, что эти двое должны увеличить свой взнос в пользу общественности.
— Истина заключается в том, — сказала она, — что Миа столь любвеобильна по природе, что должна делить с кем-то свою любовь. Даже с чужими.
— А в Островной Америке, в сущности, нет чужих, все свои, — перебил ее муж. Она пристально посмотрела на него.
— Разумеется, — продолжила она, — и если она разделит всю свою любовь с остальными, то для них это будет просто Общественное дело, разве не так?
Голова-на-Молнии улыбнулся еще шире. Они сошлись на пятидесяти процентах с выручки, и он двинулся дальше вниз по улице. Состоять в ГСО было круто: ты не просто стоял над законом, ты сам был закон.
Они не успели уйти далеко, когда зазвонили часы в кармане его кожаной куртки. Он выудил их оттуда. Это были большие блестящие часы на цепочке, не то что те цифровые штамповки, которые иностранцы навязывали бы людям, если бы не Великая Американская Стена. Он был единственный с Молнией, кто мог узнавать время по стрелкам.
— Черт, — пробормотал он. — Пора встретиться с моим социальным работником. Вы двое заканчивайте обход и не проявляйте предвзятости. Поняли? — Катана и Монализа кивнули, и он ушел.
— Что мы здесь имеем? — спросил Катана, копируя начальника. Он взял сморщенный от старости фрукт из ящика, стоявшего в грязном дворике деревенского дома, и подбросил на грязной ладони.
— Как написано, — сказал сутулый человек в серой майке, которая, возможно, была белой дней десять назад. — Апельсины. — Вообще-то надпись, сделанная от руки на корявой картонке, гласила «АПИСИНЫ».
Монализа посмотрела на него, прищурившись:
— Ты ведь не выращиваешь их на заднем дворе.
— Угу. — Катана раздавил фрукт. Желтая мякоть просочилась между пальцами. — Стало быть, мы контрабандисты?
Человек облизал губы сухим языком.
— Они только что из Делано.
— Иностранцы уже в соседнем квартале, — напомнила ему Монализа.
Из дома выскочила женщина, держа в руках ворох бумаг.
— Вот. У нас есть документы. Лицензии, заключение экологической комиссии, все законно.
Облизав пальцы, Катана принял документы.
— Здесь не сказано, что вы работаете на зарегистрированный, принадлежащий Америке концерн. — Он оглядывал пару с ног до головы.
— Вы знаете, что это означает, — сказала Монализа, в глазах которой светилось ласковое нетерпение. — Вы — предприниматели. — У нее это прозвучало как «пред-приятели».
— А это означает, — сказал Катана, хватая дядьку за серую майку, — что мы тебя сейчас немножко почистим.
Гнилая ткань затрещала. Однако майка оказалась достаточно крепкой, чтобы подтянуть бедолагу поближе к занесенному кулаку Катаны.
И тут кто-то схватил его за запястье.
* * *
— Болтон, — сказал Голова-на-Молнии, влетая в кабинет, расположенный в укрепленном Судебном Комплексе Честера, с рукой, протянутой для рукопожатия. — Дружище.
— Сядь, чтоб тебя, и заткнись, чтоб тебя, — прорычал его Агент по Соцобеспечению.
И был, пожалуй, единственный «некрутой» момент в работе офицера ГСО: ты мог быть выше закона, но не выше Человека. Уличная мудрость гласила, что свиньям не удастся «опустить» всех Гсошников: за это они и получили признание как Группа Содействия Общественности, как бы они ни назывались — Криспы, «Действуй!», ПЕТА или «Право на Жизнь».
Но если свиньи не могут тебя одолеть, они могут заставить тебя присоединиться к ним. Голова-на-Молнии сел, чтоб его, и заткнулся, чтоб его.
— От твоего округа давно не поступало достаточных взносов крови, — сказал Болтон. — Тебе необходимо что-то сделать. Немедленно. Я начинаю раздражаться.
Голова-на-Молнии моргнул:
— Что? Ты хочешь, чтобы я заставил их встать в очередь к Кровомобилю?
Ему никогда не удавалось разглядеть, каким был Болтон — толстым или худым. У Болтона была большая голова с курчавыми темными волосами, прилипшими от пота к лысине на макушке — государственному служащему полагался кондиционер, но сегодня он не работал, — и самая бледная кожа, какую начальнику ГСО когда-либо доводилось видеть.
— Меня не колышет на фиг, как ты это сделаешь. Если хочешь, подвесь их за ноги и выпусти у них кровь по трубочкам. Главное, проверь, чтобы не было гепатита и чтобы товар был быстро заморожен.
Кабинет был настолько тесен, что Голова-на-Молнии едва мог шевелиться, не задевая локтями плакаты на стенах, которые, как и склеившиеся от влажности кипы бумаг на металлическом столе Болтона, он не мог прочитать. Больно было думать, что свинье, наделенной правом распоряжаться жизнью и смертью Головы-на-Молнии и всех его зипов, выделили под кабинет такую гнусную дыру.
— Послушайте, мистер Болтон. — В конце концов можно и подлизаться немного, от этого тебя не убудет. — Я пытаюсь с этими людьми, типа, построить что-то. Они надеются на меня, что я смогу защитить их от Гсошников, не обладающих тем общественным сознанием, которое есть у меня, например, от Патриотического Парка. И я так понимаю, что чем больше они строят, тем больше им причитается. Вместе со мной и с вами.
Болтон подался вперед, опираясь на руки. Его руки напоминали обесцвеченную колбасу, вылезающую из коротких рукавов. Волосы на них были такими бледными, что казались прозрачными.
— Тебя можно и заменить, паскуда, — сказал он.
— Но-но, потише! — воскликнул Голова-на-Молнии с хорошо отрепетированным бешенством. — Не надо на меня давить. Я представляю Общественность — людей, угнетаемых и эксплуатируемых Системой, где Доминируют Белые Самцы.
— У нас здесь район с мультикультурным населением, Голова-на-Молнии. Возможно, ты не представляешь достаточно широкий спектр, откуда тебе знать? Мы под каждым камнем в Бейкерсфилде можем найти тебе замену, а тебя самого быстренько заставим исчезнуть.
Голова-на-Молнии сделал глубокий вдох, успокаивая свою ярость. Он кивнул, конвульсивно, словно его кукловод не вполне справился с ниточками.
— Вам нужна кровь, — прохрипел он, — вы ее получите. А что вы с ней делаете-то, а? Пьете, что ли?
Лицо Болтона превратилось в пухлый кулак.
— Не умничай тут со мной, раздолбай.
Голова-на-Молнии откинулся назад и умиротворяюще помахал руками. Социальный работник вздохнул:
— Это для ребятишек. Ты же смотришь телевизор, правда?
— Да, конечно, сэр. Помогает формулировать общие национальные ценности.
— Ага. Мы запретили пистолеты, оружие любого рода, запретили даже знать, как оно применяется. И все же мы имеем миллион убийств в год — это один процент населения — благодаря контрабандистам, держателям подпольных складов, спекулянтам и другим эгоистичным элементам. Чтобы справиться с этим, Национальное Здравоохранение нуждается в поддержке.
Он откинулся в кресле и уставился на Голову-на-Молнии глазами, похожими на голубой мрамор.
— От тебя требуется внести свой вклад в дело спасения бедных, истекающих кровью детишек. Или я вставлю еще одну молнию тебе в шею и забуду застегнуть.
* * *
Катана был настолько потрясен, что сначала повернулся, чтобы посмотреть на наглеца, а уж потом высвободил руку.
В ублюдке не было ничего особенного: сантиметров на восемь пониже Катаны и ненамного выше Монализы, а мяса на костях почти совсем не наросло. На нем были рваные полотняные брюки, подпоясанные веревкой, и куртка из джутового мешка. Для темнокожего он был довольно смазлив. В этом Катана разбирался.
