Под прикрытием части своего же разъезда, шагом пошли донцы с места побоища, гордые сознанием исполненного долга и давно желаемого отмщения врагу, запев любимую удалую песню казаков: «Взвеселитесь, храбрые казаки, честью славою своей». С радостью встретили нас отец-командир и товарищи, ожидавшие с нетерпением нашего возвращения. Радость всех усугублялась еще тем, что взяли двух пленных японцев и пять винтовок, причем в рукопашной схватке ни одного казака и лошади не выбыло из строя. Итак, мы на деле доказали врагу всесокрушающую атаку и доблесть донского казачества и то, что не иссякли еще у казаков заветы их предков не только своею жизнью защищать и оберегать Царя, но своею храбростью и удалью веселить Его душу и сердце».
Сельский ВестникРАССКАЗ РАНЕНОГО КАЗАКА
Однажды хунхузы ночью хотели напасть на мост, охраняемый двумя казаками-малороссами. Казаки услыхали в темноте приближавшиеся шаги. Они окликнули, и вместо ответа раздался залп ружейных выстрелов. Тут один из казаков увидел, что «дело зачинается», и тотчас принял свои меры. Товарищу своему Сердюку он приказал оставаться в резерве, а сам «рассыпался в цепь за окопом и почал по ним частить из винтовки». После короткой перестрелки передовой герой, рассыпавшийся в цепь, почувствовал, что его по ноге как будто что-то жигануло. «Еге! — обратился он сам к себе родным хохлацким восклицанием, — дело пошло взаправду!..» Смекнул герой, что ранен, и «почал свистать по резерву». Сердюк твердо знал команду, и «резерв» в его единоличной особе «зараз прибег и стал помогать». Помощь состояла в том, что он принялся, как умел, перевязывать раненую ногу товарища, а тот в это время, помня, что «рассыпался за окопом», продолжал «тем часом» стрелять: пах! пах! пах! В эту минуту послышался конский топот. И раненый авангард, и резерв стали прислушиваться… Хорошо, если это свои идут, а как неравно «фунхфузы»?.. «О, то штука будет!» Но «штуки» не случилось! Подъехали охранники и «вызволили» и авангард и резерв!.. — Чем же тебя наградили? — спросил начальник, с почетным вниманием выслушавший этот характерный геройский рассказ. — А это что такое?.. — с гордостью ответил казак, указывая рукой на крестик с бантом, скромно висевший на шесте, в изголовье раненого.
Сельский ВестникПРОСЬБА ПЛАСТУНА
(С театра войны)
Высокий, могучий как дуб, казак-кубанец горько жаловался на то, что его назначили в обоз.
— Разве я для того шел сюда, чтобы только убирать лошадь да возить крупу. Что я дома скажу, когда меня будут расспрашивать, как я дрался с японцами?
Неподдельное горе светилось в энергичном лице. Черные глаза пытливо-вопросительно смотрели на меня. Чтобы утешить казака, я сказал:
— Ты бы переменился с кем-нибудь.
— Никто не захочет. У нас все обозные просятся в строй, не желают оставаться в обозе.
— А нельзя ли так сделать, — продолжал казак, — чтобы нас, пластунов, всех зачислить в строй, а на наше место в обоз назначить запасных солдат. Между ними есть совсем плохенькие мужички.
Мысленно я не мог не согласиться с казаком. Худой, малорослый вятский мужичок, конечно, был бы более на своем месте в обозе, чем этот рослый казак, который искренно убежден, что его назначение на войне воевать, а не исполнять мирные обязанности кучера.
— Вы бы похлопотали как-нибудь, — сделал еще одну попытку казак, — меня бабы дома засмеют.
К сожалению, я лишен был возможности исполнить просьбу казака.
Русский ИнвалидРАССКАЗ ОЧЕВИДЦА
После гензанского авангардного дела ни мы японцев, ни они нас не трогали, писал один офицер, находившийся в отряде, который действовал в Корее. Но к концу сентября мы получили сведения, что японцы переходят в наступление и заняли перевалы на горном хребте к югу от Хонгуона. Нужно было произвести разведку. Главные силы 21 сентября выдвинули вперед разъезд. Было новолуние. Ночь была темна, как только могут быть темны южные, облачные ночи. Подойдя к подошве перевала, разъезд узнал от корейцев, что накануне японцы спускались с него и расспрашивали о русских и что на вершине горного хребта стоит японский сторожевой пост. Собрав эти сведения, разъезд осторожно двинулся к вершине обросшего лесом перевала. Но на ней никого не было. Только валялись раскупоренные банки консервов, комки вареного риса, да чернели остатки небольшого костра. В это время к подошве перевала подошел весь отряд. Чтобы докончить разведку, были вызваны охотники спуститься вниз к дер. Идонг. Впереди охотников шел кореец, с которым условились, что если он увидит японцев, то даст об этом знать условными сигналами. Храбрый проводник условие выполнил, но сообщил это знаком, если и не условным, то весьма понятным. Увидев японцев, он пустился удирать со всех ног на ближайшую сопку. Когда он уставал, то бросался на спину и поднимал затекшие ноги кверху. Охотники, скрываясь за складками местности и срубленным лесом, подошли к месту, откуда был ясно виден бивак японцев. Не успели наши охотники подойти к опушке леса, как с японской стороны загремели выстрелы. Но задача была выполнена, и охотники, не отвечая, отошли назад. Было решено, что сотня останется у перевала, чтобы проследить ожидавшийся переход в наступление японцев. Расположившись биваком у перевала, сотня выслала на вершину его заставу. В глубокой тьме подошла застава к кумирне на вершине. Вперед выслан часовой. Сжимая винтовку, стоит он, прислонясь к дереву, внимательно всматриваясь вперед. Ухо жадно ловит все звуки… Далеко впереди залаяли собаки… Теперь замолчали… Опять лай, но ближе… На сопке слева мелькнул огонь… Фонарь как бы пляшет; теперь ясно можно видеть, что это большой корейский фонарь… Короткий свисток, и к часовому подходит подчасок. Донесение назад послано. Через несколько минут к часовому приближается офицер. Опять мелькнул свет на сопке… Как бы отвечая ему, впереди, внизу перевала, мелькнул огонек, но это какой-то ровный, белый свет, скорее всего, электрический фонарь… Лай собаки…
— Ваше благородие, это человек лает, — слышит офицер тревожный, напряженный шепот ближайшего казака.
Отвечая на лай, где-то крикнул филин… Снова этот нервящий шепот.
— Это человек кричит!
Еще появились белые огоньки, то сходятся, то расходятся, и справа, и слева несутся крики совы, лай и карканье вороны… Огоньки расходятся, и крайние поднимаются на сопки, обходя с флангов заставу. Но начинает брезжить свет. Крики прекратились, огоньки погасли. И вдруг с трех сторон грянули залпы. Укрывшись за валиками, выдержанными залпами отбивается наша застава. Залпы, по-видимому, удачны — все слабее и слабее японский огонь, и наконец они отступают. Когда рассвело, было выяснено, что к перевалу подходит пехотная колонна и от нее отделились вправо и влево обходящие отряды. Одна сотня не могла бороться с такими силами и поэтому получила приказание отступать.
Всеобщая малороссийская газетаМОЛОДЕЦКОЕ ДЕЛО ХОРУНЖЕГО БАТУРИНА С 14-Ю КАЗАКАМИ
В то время, когда ген. Ренненкампф опрокидывал шаг за шагом передовые японские отряды[26], в самом тылу японских сил разыгралось небольшое, но характерное и молодецкое дело: хорунжий Батурин, с 14 казаками, выполняя возложенную на него задачу осветить местность вправо от пути следования колонны генерала Ренненкампфа, прошел далеко вперед по долине Бадаухэ в самую середину неприятельского расположения. Скрытно пробираясь по горам или, как здесь их принято называть, сопкам, разъезд приблизился к большому селению Чандязы. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что селение кишит неприятельской пехотой и кавалерией. Дальше идти не представлялось возможности. Оставалось только выполнить вторую половину задачи, выйти из долины Бадаухэ в параллельную ей долину Цаохэ, что хорунжий Батурин и исполнил, близко пройдя мимо селения Чандязы, никем, к счастью, не замеченный… Но едва удалось разъезду миновать селение и выйти на дорогу, извивающуюся вдоль реки, как вдруг за ними показался большой отряд конницы. По тому, как он шел быстрыми аллюрами, имея впереди себя 7 человек дозорных, державших прямое направление на казачий разъезд, не было сомнения, что казаки открыты и настойчиво преследуемы. Не оставалось ничего другого, как только поспешно уходить, но измученные ежедневными разъездами и бескормицей казачьи кони шли плохо. С каждой минутой расстояние, разделявшее оба разъезда, быстро сокращалось.
Простым тазом, без помощи бинокля можно было хорошо разглядеть своеобразные, черные куртки японских кавалеристов, их, по образному казачьему выражению, комолые (прусского образца) фуражки с желтым, как и у казаков, околышем. Дорога по-прежнему извивается вдоль речки, то и дело огибая бугристые мысочки, на некоторое время скрывающие врагов из глаз друг друга…
