Несмотря, однако, на такую жуткую близость врагов, разведчики смело продолжали свой путь, зорко отмечая, где какие войска стоят, сколько их, какие деревни заняты, какие нет, по каким дорогам преимущественно двигаются войска, и т.п. сведения, которые иногда являются для начальника откровением, ярким лучом в непроглядной тьме всевозможных догадок и предположений.
Три дня шли разведчики. Зная вероломство китайцев, они старались как можно реже пользоваться их услугами и, выходя из селений и одиноких фанз, всякий раз принимали все меры к тому, чтобы ввести китайцев в заблуждение относительно того, какое направление ими выбрано но трудно перехитрить хитрых сынов Небесной империи: они очень скоро и верно успевали выследить русских и затем немедленно сообщали японцам. Разведчики наши должны были очень скоро в этом убедиться… На третий день в полдень усталые, измученные, голодные, полубосые, они решились наконец дать себе дневной отдых. Для этой цели была выбрана одинокая, полуразрушенная фанза, затерявшаяся в глубокой впадине, среди такой девственной трущобы, где, казалось, от сотворения мира не бывало людей иных, кроме обитателей этой одинокой фанзы. На решение хорунжего Роговского выбрать своим приютом именно эту фанзу повлияли, помимо ее уединенности, еще и заверения китайцев, уверявших, что сюда японцы никогда не заходят, да и вообще их поблизости не имеется. Забравшись в фанзу, разведчики, не теряя времени, принялись за варку чая и курицы, купленной у хозяев, но не прошло и получаса времени, как раздался тревожный свист выставленного у ворот часового… Все бросились к окну, и глазам их представилась невеселая картина: с обеих сторон к фанзе по вершинам горок, окружавших ее, быстро подходила японская пехота. Один в затылок другому, длинной вереницей, держа ружья наготове, легким шагом шли японские солдаты, прямо направляясь к фанзе, очевидно хорошо и точно осведомленные не только о местопребывании, но и о числе русских… Японцев было не меньше роты.
Число слишком достаточное, чтобы сломить упорство десяти человек, захваченных врасплох, едва живых от усталости и голода…
Отрезанные с обеих сторон разведчики однако не потерялись и, недолго думая, выскочив один за другим в окно, бросились бежать по крутому подъему высокой горы, у подножия которой стояла фанза… Тотчас же им вслед загремели выстрелы… Японцы патронов не жалеют и когда начинают стрелять, то стрельба эта делается просто какой-то захлебывающейся, ни на секунду не смолкаемой трескотней.
Преследуемые по пятам, разведчики быстро рассыпались по всему склону горы, инстинктивно понимая, что поодиночке им сподручнее уйти от преследователей, и в то время, когда Роговский с семью человеками полез выше встретившегося на пути оврага, рассчитывая перевалить через вершину, Муратов и его товарищ Шестаков, напротив, поспешно соскочили на дно оврага и со всею быстротой, на которую были способны их израненные, стертые ноги, побежали по дну оврага, в надежде укрыться от взоров японцев, но надежда их не сбылась. В то время, как часть врагов продолжала преследовать Роговского, остальные бросились за Муратовым и Шестаковым, быстро окружили и, угрожая, направленными в упор дулами, потребовали сдачи. Надо сказать, что, убегая из фанзы, казаки сбросили с себя шашки, путавшиеся в них и мешавшие им бежать, и забросили их в кусты… Теперь, имея в руках незаряженные ружья, они очутились вполне безоружными перед в двадцать раз сильнейшим неприятелем, но все же сдаваться не хотели, думая защищаться хотя бы прикладами, но японцы не дали им опомниться, сразу бросились со всех сторон — «точно собачня», — по выражению Муратова, вырвали у них из рук винтовки и, схватив за руки и плечи, с торжествующими криками повели обратно к фанзе. В эту минуту наверху шла самая ожесточенная стрельба, очевидно, и там японцы успели окружить русских, часть перебить, а часть захватить живыми.
Всю дорогу японцы, ведшие Муратова и Шестакова, весело болтали между собой, кричали, смеялись, скаля зубы и радостно похлопывая друг друга по плечам. Поимка двух казаков, очевидно, приводила их в неописуемый восторг… Несколько раз они наперерыв принимались о чем-то расспрашивать своих пленников, но те, разумеется, ничего не понимали, да и вообще не имели никакого желания вступать в беседу с «поганью».
Приведя казаков в фанзу, японцы быстро снова ушли, оставив при пленниках только двух часовых, которые, показав знаками казакам сесть на кан, сами с жадностью набросились на еду, на ту самую курицу, которая варилась для их теперешних пленников. Увлеченные едой и разговором с китайцами, которых набралось в фанзу множество, точно они впервые видели русских, японцы совершенно не обращали внимания на своих пленников, очевидно далекие от мысли, что те могут куда-нибудь убежать.
— Шестаков, — шепотом проговорил Муратов, — бежим, брат, вишь дьяволы жрут и не смотрят…
— Опасно, брат, у них ружья, догонят — застрелят.
— Э, вздор, двум смертям не бывать, одной не миновать, не хотишь — сиди, а я бегу. Прощай.
И, сказав это, Муратов, на глазах десятка китайцев в двух шагах от вооруженных винтовками японских часовых, с быстротой кошки ринулся в открытое окно, быстро обежал фанзу, с неимоверной ловкостью ухватился за стропила крыши, одним прыжком вскочил на нее и забился в солому. На его счастье, фанза состояла, в сущности, из двух построек, связанных вместе, причем одна постройка была выше другой, отчего и крыша ее была выше. От ветхости крыша более высокой постройки завалилась, осунулась и нагромоздилась на другую крышу, образовав как бы соломенный затор, в середину которого Муратов и успел залезть. Сидя в своем убежище, он видел, как с ружьем в руках и глупо растерянным лицом пробежал часовой, устремляясь к горе, куда, по его мнению, должен был направиться беглец. Вскоре он встретился с несколькими из своих товарищей, с которыми и вернулся в фанзу.
С полчаса рыскали японцы по всех направлениям, сновали по двору, слазили на ближайшие вершинки, только на крышу ни один из них не догадался взглянуть, да и взглянув, пожалуй, ничего не увидел бы: так ловко укрылся казак ворохами ржавой соломы. Убедясь наконец в тщетности всех своих поисков, японцы решились наконец покинуть фанзу было уже поздно, смеркалось, и они, очевидно, спешили к своим частям. Из своего наблюдательного пункта Муратов видел, как повели бедного Шестакова, но, к удивлению его, по-прежнему несвязанного, а только под конвоем двух специально приставленных к нему часовых. Шестаков шел, понуря голову, с самодельной папироской в зубах… Что он думал в эту минуту — одному Богу известно, но лицо его было грустно и мрачно… Может быть, он упрекал себя, что не последовал примеру товарища, может быть, считая его убитым, был доволен своей выдержкой, может быть, обдумывал план бегства?… Кто знает.
Ровно в полночь спустился Муратов с крыши и, не замеченный никем из китайцев-хозяев, торопливо углубился в горы. Прежде всего он пошел к тому месту, где в кустах была им запрятана его шашка, нашел ее, надел и только тогда пошел дальше. Тяжелый путь предстоял ему. Опасаясь измены китайцев, он решил идти по ночам, ориентируясь по звездам и держа направление на восток, где, он знал, находится отряд генерала Мищенко.
Забираясь днем в непроходимые дебри, жуя от голода траву, Муратов только ночью выходил из своего логова и брел по горам, выбирая самые дикие, безлюдные тропинки. Обувь его скоро износилась и он, по его выражению, «обосовел». Израненные камнями ноги точили кровь, от голода кружилась голова, силы быстро покидали его… Все чаще и чаще приходилось ему ложиться, чтобы отдыхать, но, несмотря на все это, он настойчиво продолжал путь. Наконец, убедясь, что все равно и так и так ему грозит гибель, Муратов на четвертый день решился зайти в одну из встретившихся ему на пути одиноких фанз и попросил китайцев накормить его. По счастью, японцев вблизи не было, а на казаке была шашка, следовательно, китайцу не было расчета быть вероломным; он не только охотно накормил Муратова, но и объяснил ему, куда ему идти, чтобы скорее встретить русских. Подкрепив свои силы едой и захватив на дорогу кукурузную лепешку, Муратов двинулся дальше… Еще целых двое суток шел Муратов по стране, занятой японцами, и только в конце вторых суток вышел наконец к Суяню, к русской заставе… Тут силы изменили ему и он в полном изнеможении упал на землю.
Эфте. Новое ВремяРАЗВЕДЧИК РОГАЛЕВ
Молодецкий поступок Муратова не может не возбуждать удивления. Но еще больше удивления вызывает поступок другого героя, казака 1-го Читинского полка Ивана Рогалева, который, будучи ранен двумя пулями, сумел освободиться из плена, перерезав веревки, связывавшие его, убить часового его же собственным ружьем и благополучно возвратиться обратно. Что-то легендарное, напоминающее подвиги наших древнерусских витязей, веет от рассказа этого героя, на вид такого скромного и серенького. Подробности этого подвига со слов самого Рогалева переданы в «Новом Времени» (№ 10.216) тем же корреспондентом Эфте, который сообщил и о подвиге Муратова.
